После Прокопия выступил Печёрский, за ним — Темир. Говорил он по-алтайски. При упоминании Сапока и Яжная лицо его мрачнело и озарялось улыбкой радости, когда он называл русских братьев — Печёрского и Прокопия.
В этот день тюдралинцы выбрали свой первый Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов с председателем Прокопием Кобяковым.
Военным комиссаром отряда самоохраны был избран Иван Печёрский, его заместителем — Темир.
Но враги советской власти не дремали.
Вечером на заимку Зотникова приехали Сапок, Аргымай и кривой Яжнай. Ночью же сюда на взмыленном коне прискакал Ершов — бывший царский офицер. Его сопровождал Огарков.
Евстигней и все присутствующие при виде Ершова поднялись с мест.
Когда забрезжил рассвет, гости Зотникова разъехались в разные стороны. Провожая Ершова, Евстигней задержал его на крыльце.
— Как же держаться с большевиками?
— Тише воды, ниже травы, постарайся втереться к ним в доверие, — и, наклонившись к уху хозяина, Ершов прошептал: — Скоро так нажмём на коммунистов, что кровь из них ручьём брызнет! — глаза Ершова сверкнули. — А сейчас притихни. Съезди завтра в Тюдралу, в сельсовет. Так, мол, и так, я, Евстигней Зотников, стою за социализм, — Ершов зло усмехнулся, — а поэтому отдаю, мол, в общее пользование маральник. Понял? — Видя, что хозяин нахмурился, Ершов похлопал его по плечу. — Потом мы его вернём. Всё будет в порядке, — и, вскочив на коня, исчез в предутреннем тумане.
Евстигней явился в Тюдралинский сельсовет. Долго шарил глазами по стенам и, не найдя иконы, опустился на лавку.
— Зачем пожаловал? — спросил сурово Прокопий.
Зотников не спеша погладил окладистую бороду, проговорил вкрадчиво:
— Значит, теперь и показаться нельзя? А ежели, к слову доведись, я сочувствующий советской власти, можешь ты меня гнать?
— Ну хорошо. Говори, зачем пришёл?
Евстигней крякнул:
— Желаю свой маральник в общее пользование передать.
— Хорошо. Завтра пошлю комиссию, маральник примем. Ещё что?
— Бумаги мне никакой не надо. Только запиши где-нибудь, что Евстигней Зотников желает строить… как его… этот самый… — Евстигней наморщил лоб, — социализм, — медленно произнёс он незнакомое слово, слышанное от Ершова.
— Всё? — с трудом сдерживая гнев, спросил Прокопий.
— Ещё желаю отдать старую собачью доху, что купил на ярмарке в Бийске, и комолую корову. Ещё… — видя, как побледнел Прокопий, Зотников умолк и в страхе попятился к дверям.
— Вон отсюда! — Прокопий грохнул кулаком по столу и, схватив шапку Зотникова, швырнул её вслед хозяину: — Паразит!
Вскочив на лошадь и не оглядываясь, Евстигней помчался во весь карьер к заимке.
Через некоторое время в Мендур-Сокон, в сопровождении Темира и Кирика, приехала русская девушка.
— Наш фельдшер, — объявил Темир Мундусу. — Завтра освободим один из аилов, где она будет жить и принимать больных, а сегодня пусть заночует у нас.
Мундус вынул изо рта трубку и, кивая головой девушке, приветствовал её по-алтайски:
— Каменный твой очаг пусть будет крепким, пусть будут у тебя кучи пепла и толокна!
Это значило, что он желает приезжей спокойной, счастливой жизни в стойбище.
Наутро, надев белый халат, фельдшерица стала обходить аилы. Переводчиком ей был Кирик. Зашли к снохе слепого Барамая, Куйрук.
Куйрук неохотно поднялась навстречу.
Девушка окинула взглядом бедную обстановку аила и спросила Куйрук о здоровье. Куйрук отодвинулась от гостьи, пробормотав что-то невнятное.