— Вы родились в Токио?
— Нет. Я приехала из Нагасаки.
Я пристально смотрю ей в глаза:
— Сейчас мне пора идти. Но скажите священнику, что завтра после работы я зайду и починю крышу.
Она снова улыбается:
— Договорились! Священник будет вам рад. Как вас зовут?
— Моя фамилия Такагаши. А как зовут вас?
— Госпожа Танака. До завтра!
Она возвращается к колодцу мыть овощи.
Дети по-прежнему играют в саду.
Выхожу из переулка и сворачиваю на главную улицу. Гулять по кварталу больше не хочется. Схожу в магазин и сразу вернусь к себе.
В голове вертятся разные мысли. Вспоминается лицо пожилой женщины. Никогда не видел таких ясных глаз. Как у младенца. Взгляд мягкий. Но кажется, характер у нее решительный. Именно такой оказалась Сатоко.
Размышляю об истории католичества в Японии. Сначала католиков высылали из страны, подвергали пыткам и уничтожали: они сопротивлялись действующему режиму. Я прочел об этом еще подростком. Я не понимал, какими соображениями руководствовались эти люди. «Зачем жертвовать жизнью, — думал я, — и упрямо идти навстречу смерти ради западной религии, чуждой японской культуре?» Я сомневался, что японцы способны понять сущность единого и всемогущего Бога, принять христианские заповеди и осознать, что Иисус был рожден непорочной Девой Марией. Я не верил, что католичество приживется в стране с укорененной традицией буддизма и синтоизма.
С того времени мнение мое не изменилось. Однако когда я думаю о католиках, отстаивавших свою веру, не могу не признать слабости собственного характера. Слово «сопротивление» — как укол в сердце.
Я всегда был образцовым сыном, примерным и послушным. Я никогда не причинял родителям беспокойства. Прилежно учился и получал хорошие отметки. Каждый год учитель объявлял меня лучшим учеником в классе и говорил остальным: «Берите пример с Кэндзи, равняйтесь на него». Родители, конечно, гордились мной, особенно мама.
Но я боялся столкнуться с проблемой, какой бы она ни оказалась. Боялся встретить неприязнь окружающих. Теперь я пытаюсь понять — почему. Вспоминается эпизод из детства: я плачу, один в темноте. Зову маму: «Мама! Мама! Мне страшно!» Хочу спать в одной комнате с ней, но мама не разрешает. «Ты уже не ребенок!» — говорит она.
Она всегда настолько твердо говорила «нет», что я знал: ее не переубедить. Пока я не начинал перечить ей, она была в хорошем настроении. Отец понимал меня, но все вопросы воспитания полностью доверял маме. И если мама говорила «нет», дальнейшие разговоры были бессмысленны. Бессмысленно было просить ее позволить мне увидеться с Соно. Уже ребенком я заранее знал ее ответ: «Забудь ее. И больше не напоминай мне об этом».
Отец всегда был занят на работе. Он возвращался домой, когда я уже спал, и уходил из дома раньше, чем я просыпался. Он даже не старался проводить больше времени с мамой, которая занималась домом и моим воспитанием. Мама страдала от одиночества. Своей безмерной любовью ко мне она словно пыталась восполнить недостаток любви со стороны мужа. Я задыхался, но терпел. С тех пор ничего не изменилось, да и отношения между родителями остались прежними.
Из магазина я сразу иду домой, возвращаюсь в пустые комнаты. Готовлю легкий обед и ем в тишине. Потом ложусь на татами и открываю книгу, которую пытался дочитать утром. В окно врывается ветер. Динь… динь… динь…
Тихо покачивается фурин. Я засыпаю.
Мы с Сатоко идем по дамбе. Впереди широкая полноводная река. Глубоко, течение быстрое. Дует встречный ветер.
Сатоко тихо напевает что-то, голос нежный и звонкий. Обнимаю ее за плечи. Сквозь блузку чувствую тепло ее тела. Глажу ее длинные черные волосы, целую ее лоб. Она закрывает глаза и стоит, не шевелясь. Запах мыла. Когда наши губы соединяются, Сатоко широко раскрывает глаза и говорит:
— Где-то играет балалайка.
Я прислушиваюсь. Кроме шума реки, ничего.
— Да ты сама — балалайка.
Она улыбается. Я беру ее за руку, и мы идем дальше.
Впереди на волнах качается лодка, привязанная к дереву. Людей поблизости не видно. Интересно, у кого хватило смелости приплыть в это опасное место с сильным течением.
— Смотри, вон там! Красота какая! — воскликнула Сатоко.
Она указывает на мелкие голубые цветы, примостившиеся на берегу между скал, прямо над водой.
— Можешь сорвать один для меня? — спрашивает она.