Если в лабораторию присылают лишние партии лекарств, я отношу их в церковь. Мой начальник знаком со священником, потому что он сам католик. Он рассказал, что семь лет назад в нашей компании работала пятнадцатилетняя девушка из того приюта. Она устроилась курьером на завод по производству медикаментов. «Это я рекомендовал ее, — сказал он. — Но не из жалости и даже не из религиозных соображений. Просто те дети хорошо воспитаны, несмотря на все несчастья, которые выпали им на долю. Девушка была вдумчивой и скромной. Ей доверяли. Теперь она больше не работает у нас, но я до сих пор помню ее имя: Марико Канадзава».
Первое воскресенье июня.
Вечером я иду к родителям. Вчера в лабораторию позвонила мама и сказала, что отец хочет поужинать вместе со мной. Мне сразу показалось, что они хотят снова завести разговор о женитьбе. Предчувствую тяжесть этой встречи. Думаю о своей проблеме, о которой они понятия не имеют. Видимо, придется рассказать им все сегодня.
Но пока только час дня. Пожалуй, схожу в церковь и побуду немного с детьми. А потом сразу к родителям.
По дороге в церковь покупаю детям их любимые пирожные. В церкви никого, кроме священника: он работает у себя в кабинете. Он говорит, что старшие дети ушли с госпожой Танакой за покупками, а с младшими гуляет женщина, которая недавно стала здесь помогать. Значит, есть время починить оконную раму в комнате первого этажа, где находится статуя Девы Марии. Окно всегда плохо открывается.
Пока я вожусь с окном, со второго этажа спускается священник: он хочет уточнить значения некоторых сложных японских понятий, связанных с классической музыкой. Оказывается, завтра он должен переводить на встрече японского музыканта с каким-то иностранным скрипачом.
— Это русский скрипач, — объясняет священник, — и живет он в Харбине.
— В Харбине?
— Да. Он играет в симфоническом оркестре, который там организовали русские. Всех их выслали из страны во время революции.
Слушая его, я вспоминаю последнее письмо Соно, в котором она рассказывала об оркестре и о самом городе. «Харбин прекрасен. Его называют „маленьким Парижем“ или „маленькой Москвой“. Выходя из здания вокзала, сразу видишь купол православной церкви и аккуратную улочку в европейском стиле…»
— Я и не подозревал, что вы знаете русский, — говорю я священнику.
— Русского я не знаю. Просто скрипач владеет несколькими европейскими языками, — отвечает он.
И поднимается к себе в кабинет, повторяя на ходу только что выученные японские слова. Уже пятый час. Пора складывать инструменты. Поднимаясь на второй этаж, чтобы попрощаться со священником, слышу за домом знакомые детские голоса. Дети поют. Они открывают калитку и входят в сад. Последними идут молодая женщина с мальчиком — раньше я никогда их здесь не видел. Наверное, это та самая женщина, о которой рассказывал сегодня священник. О мальчике он ничего не говорил. Она задвигает щеколду и, не замечая меня, проходит под окном. Лицо кажется мне знакомым. «Кто она?» Провожаю ее взглядом. Длинные черные волосы, широкая юбка, легкая белая блузка. В руках голубые цветы. «Кто она?» — мысленно повторяю я. И тут же вспоминаю сон, приснившийся мне несколько недель назад. Не шелохнувшись, смотрю на нее, пока она не исчезает за дверью соседнего дома.
Вскоре возвращаются старшие дети с госпожой Танакой. Священник выходит из кабинета, вид у него усталый.
— Старшие сейчас придут сюда делать уроки, — говорит он мне. — Пойду послежу за младшими, пока женщины готовят ужин. Вы ведь поужинаете с нами?
— Спасибо, но сегодня я не могу. Мне нужно идти к родителям.
Он подходит к окну, которое я только что починил, открывает его:
— Теперь все в порядке! Спасибо!
Обуваясь, я спрашиваю у него про женщину с мальчиком, которых я видел в саду.
— Мальчик — ее сын, — объясняет священник. — Она прожила тут три года, когда была еще девочкой.
— Она сирота?
— Да. После землетрясения, случившегося десять лет назад. Тогда погибли ее мать и дядя, а других родственников у нее нет.
С минуту я молчу. Потом спрашиваю:
— Сколько ей было лет?
— Двенадцать.
— Наверное, ей пришлось нелегко. Надеюсь, теперь у нее все благополучно и есть семья.
Священник не отвечает. Я смотрю ему в глаза. Наконец он говорит:
— Мальчик родился вне брака. Он не знает, кто его отец.
Больше я не задаю вопросов. Иду к выходу.
— Я вас познакомлю с ними в следующий раз, — говорит священник. — Сегодня я слишком устал.