— До нашей свадьбы я уже была японкой.
— Как так?
И я рассказываю про священника, благодаря которому мне приписали японскую национальность.
— У меня не оставалось выбора, я не могла отказаться. Заботясь о моем будущем, он сделал то, что посчитал нужным.
— Получается, ваш муж женился на вас, не зная о вашем происхождении?
— Да.
Госпожа Ким озадачена. В комнате повисла тишина. Слышно только тиканье стенных часов. У меня перехватило дыхание. Кажется, эта гнетущая тишина будет длиться вечно, если я ее не нарушу:
— Мой сын получил хорошее образование и теперь работает в крупной фирме. У меня трое внуков. Мне спокойно с ними. И я никогда не смогу разбить благополучие этой семьи, рассказав им свою историю. Поймите, прошу вас…
Несколько минут я молчу. Закрыв лицо руками, госпожа Ким говорит:
— Как это все сложно! Какое тяжелое бремя!
Напрасно я пытаюсь сдержать слезы. И вот я плачу. Госпожа Ким протягивает мне бумажную салфетку. Вытерев мокрые щеки, я вдруг понимаю, что не плакала очень давно.
Когда я успокаиваюсь, госпожа Ким снова надевает очки и возвращается к первой странице маминого дневника.
— Судя по ровному почерку, — говорит она, — ваша мама была образованной женщиной?
— В Корее она преподавала в колледже для девочек, — отвечаю я.
— Преподавала? Почему же тогда она уехала в другую страну?
— Они с братом участвовали в движении за независимость, и их преследовали японские власти.
— Выходит, ваша мать и ее брат — национальные герои. Как нелепо! И вы даже не можете сказать об этом своим близким.
Госпожа Ким начинает читать дневник и переводить мне написанное. Я слушаю, закрыв глаза. Мама записывала все события, касавшиеся жизни корейцев, с которыми ее сталкивала судьба. Она делала записи нерегулярно, пропуская по нескольку дней, а иногда целые недели. Похоже, она отправляла все эти сведения в Корею, где ее товарищи продолжали бороться за независимость. Про меня мама не писала ничего. В дневнике ни разу не встречается ни мое имя, ни имя ее брата.
Прочитав дневник до середины, госпожа Ким говорит:
— Это очень ценный документ для корейской истории.
Я молчу. Она продолжает читать. Скоро будут записи про землетрясение. Стараюсь не пропускать ни слова. Когда госпожа Ким произносит дату «первое сентября 1923 года», по спине у меня пробегает озноб. Мама рассказала обо всем, что произошло в тот день. «Когда только она успела сделать записи?» Пытаюсь вспомнить. Должно быть, на холме, пока я спала у нее на коленях.
Перевернув страницу, госпожа Ким говорит:
— Здесь дневник заканчивается.
Она пролистывает тетрадь вплоть до последней страницы:
— Вот тут в конце еще что-то есть. Почерк неровный. Видимо, это писалось в спешке. Трудно разобрать. Погодите…
Госпожа Ким читает, останавливаясь после каждого слова: «Второе… сентября… 1923 года… Для… моей… дорогой… дочки… господина…» Здесь ей никак не удается разобрать написанное. На минуту госпожа Ким задумалась. А я повторяю мысленно: «Для моей дорогой, дочки господина — чьей же дочки?» Сердце бешено колотится. Смотрю на губы госпожи Ким. Я жду. Она пытается разобрать последнее слово. Наконец она воскликнула: «Господина Цубаме!»
«Что? Дочки господина Цубаме? Да это же тот самый священник из церковного приюта!» Госпожа Ким смотрит на меня. В ее лице я вижу лицо госпожи Танаки, которая говорит: «Знаешь, Марико, все здешние женщины называют его господином Цубаме».
В изумлении я спрашиваю госпожу Ким:
— Вы можете прочесть это еще раз?
— «Второе сентября 1923 года. Для моей дорогой, дочки господина Цубаме», — повторяет она.