— Ага.
— И кто на этот раз?
— Да кто-то там, не знаю.
Дети, лежа на татами, изображали, что они плавают в море.
Поздно ночью я проснулся от шума голосов. Жена громко разговаривала с кем-то в прихожей. Я откинул сетку, встал и накинул халат. Второй голос принадлежал мужчине.
Я вышел в прихожую. Там сидел Накагава, сильно пьяный.
Жена, увидев меня, вздохнула с облегчением:
— Хочет тебя видеть, и ни в какую.
— А-а, Сасаки-сан. Я ухожу.
Лицо и шея Накагавы были багрово-красными.
— Куда? — спросил я.
— Как куда? Неужто непонятно? С этой злосчастной работы, будь она проклята. — В прихожей разило перегаром.
— Проходи в комнату, — сказал я, — и не шуми, дети спят.
Обхватив Накагаву за плечи, я помог ему подняться, а жена сняла с него туфли. Оглянувшись назад, я увидел две головенки, две пары глаз, сосредоточенно наблюдающие, как я волоку Накагаву в комнату. Жена, всплеснув руками, бросилась снова укладывать детей в постель.
— Ладно, ничего страшного. Эй, воды принеси, — сказал я ей вслед. Она принесла из кухни полный стакан. Накагава залпом выпил воду и, поперхнувшись, рванул ворот рубашки.
— Не под силу мне это.
— Что «это»?
— Не могу убивать людей.
— Тише, — сказал я ему. — Это они убийцы, а не мы.
— И вам, Сасаки-сан, этого достаточно? И вы ничего не чувствуете?
— Почему не чувствую? Чувствую.
— Так почему не уходите с этой работы?
— Легких работ не бывает.
— Не-ет, просто вам все равно. Вам это нравится.
— Что тут может нравиться? — Я начал злиться.
— Значит, просто я не гожусь. Слишком слаб, наверно. Трус я.
— Да ничего подобного.
— Нет, я трус.
— Ты когда поступал на работу, директор тюрьмы с тобой беседовал?
— Беседовал. Он все верно говорил, все правильно. Мне это было понятно. «Святая обязанность, которую кому-то надо выполнять» и все такое… Да только не могу я. Нет моих сил.