— Ну вот… Гуров меня выслушал и сказал: “Вы большевичка и выполняете декреты Совнаркома”.
— Только и всего?
— Не смейтесь. Это действительно так: Советы объявили все курорты народным достоянием и подчинили Отделу лечебных местностей комиссариата здравоохранения. В девятнадцатом году, при красных, мы с папой из хозяев курорта превратились в служащих. Нам прислали детей из неимущих классов. Из них тоже кое-кого не успели забрать родители. И возможно, эти родители — комиссары, но я не намерена выдавать их Гурову.
— Значит, Гуров ушел несолоно хлебавши?
— Плохо вы знаете Гурова.
— Возможно, с вашей помощью узнаю получше.
Он действительно ушел, а назавтра прислал своего помощника… однорукого… с целой командой каких-то людей в штатском, военном и полувоенном. Они переселили меня с детьми на пустующую дачу с пауками, где мы провели две ночи, пока они устраивали здесь обыск.
— И все-таки изъяли истории болезни.
— Они к ним даже не прикоснулись. Они вообще искали не в доме.
— А где же?
— В погребах. Прежний владелец имения вырыл под домом большие винные погреба. Но папа купил только половину имения, вторую часть приобрел капитан, муж мадам, и погреба ее собственность. Вход в них со стороны пансиона.
Дубцов встал, прошелся по веранде:
— Вы не хотели бы, Маша, прокатиться на авто?
— Покатайте ребят.
— Все не поместятся. А выбирать?.. Вы же сами говорите — они все равны.
— Хорошо. Только до моря.
Дети смотрели с завистью, как Мария Станиславовна усаживается в автомобиль. Некоторые из них еще ни разу в жизни не катались “на моторе”.
Автомобиль остановился возле каменной лестницы, которая вела к пляжу.
Выйдя из машины, Мария Станиславовна вместе с Дубцовым спустилась к морю.
Здесь Дубцов заговорил откровенно:
— Я не хотел бы, чтобы вы меня путали с Гуровым, Машенька! Мы с ним занимаемся одним и тем же делом, но мы разные люди, и не исключено, что между нами проходит линия фронта.
— Как это понять?
— Достаточно, если вы поймете: Гурову безразлично, как вы к нему относитесь, а мне — нет.
— Это не помешает вам уехать вместе с Гуровым.
На это Дубцов ничего не сказал, но Мария решила добиться ответа.
— Когда вы уезжаете, Виля, завтра, послезавтра?
— Никто не знает, что будет завтра. Пока идет война, я буду выполнять свой долг.
— Это не ответ, а отговорка. Вместо правды — красивое слово. “Долг”. Папа всегда морщился от подобных выражений: “врачебный долг” и все такое прочее. “В слове “долг” есть что-то принудительное, — так он говорил. — Я лечу, потому что люблю лечить людей”. Но вы же не любите убивать людей. Я знаю, не любите. Вас просто втянуло в этот кровавый водоворот. Вот именно втянуло какой-то безличной силой. Знаете, как солдаты в госпиталях говорят… Мне ведь пришлось поработать в госпитале… Они не говорят, кто их ранил. Они говорят: “ранило”. Вот и вас ранило — а говорите “долг”.
Они дошли до валуна — “бегемота”.
— А вот и “бегемот”! — обрадовался Дубцов. — По-моему, я первый когда-то заметил, что этот камень похож на бегемота.