— Чудак, — сказал он Коле. — Ну где ты крупы достанешь? Украдешь с воза на дороге — так конвойный тебя пристрелит, того и жди!
Коля, не оборачиваясь, уходил по аллее. Гриша поймал его за полу курточки:
— Ну постой… Ну пойми ты, наконец: кто я такой вашей докторше, чтобы в ее доме оставаться?
Коля посмотрел на него с презрением.
— Был бы я взрослый, вот как вы, женился бы на Марии Станиславовне.
— Вообще это мысль. Но пришла не в ту голову.
— Вы думаете, она на вас не позавидует?..
Рая даже испугалась:
— Не слушайте его — он дурак!
— Ну, значит, будете сестрой, — решил, наконец, Коля. — Может, братом?
— Я вам дело говорю: сестрой-хозяйкой. При больных легких надо досыта есть — это вам каждый скажет. А с такой сестрой-хозяйкой, как вы, мы бы каждый день ели от пуза. Жри — не хочу! Думаете, забыли, как вы сахар принесли?
Гриша в этот момент охотно бы сгреб в охапку и пацана, и дивчину, прижал бы их голова к голове на своей груди и утешил: “Ладно, не горюйте, пацанята. Где нашелся сахар — найдется и крупа”. Но вместо этого он схватил Колю за лацканы курточки из чертовой кожи и тряхнул так, что швы затрещали.
— Если ты, сепельдявка, будешь девочек обижать, близко ко мне не подходи никогда больше! Понял?!
Коля был счастлив.
“МЫ С ВАМИ ПРОЩАЕМСЯ НАВСЕГДА”
— Я натуральная свинья, — говорил старший лейтенант Дубцов, сидя в плетеном кресле на веранде санатория. — Уже почти месяц в этом городишке, видел вас мельком, но ни разу не заехал, не поинтересовался, как, на какие средства вы живете.
— Я не обижалась, — успокаивала его Мария Станиславовна, — знала, что вы не можете сюда приезжать. Вам вовсе незачем пятнать свой белый мундир предосудительными связями.
— Не понял… Что вы называете “предосудительными связями”? Я никогда не скрывал, что обязан жизнью вашему папе: сам был вот таким же тщедушным мальчиком в белой панамке, как эти зеленые гороховые стрючки, что и сейчас слоняются по двору санатория.
— Значит, вы не знаете, что я на подозрении у контрразведки?
— Вы? Это становится интересным! — Дубцов поплотнее устроился в кресле. — Рассказывайте, Маша, что здесь произошло?
— Ротмистр Гуров потребовал истории болезни. Ему надо было знать, кто чей ребенок и при какой власти поступил. Я отказала: для меня нет детей красных или белых — только больные и здоровые.
— Вы правы. Мы с детьми не воюем.
— Гуров сказал то же самое: “Мы с детьми не воюем”. Но если придут красные, — сказал он, — они мигом выявят детей офицеров, дворян и в лучшем случае выгонят из санатория, а в худшем — будут ловить на этот крючок их родителей, чтобы расправиться с ними, как с врагами Советской власти.
— И вы показали ему истории болезни.
— Нет. Я не верю Гурову. Большевики, при том, что они забрали у папы санаторий, кормили детей, снабжали медикаментами, бельем. Они последнее отдавали. Чего никак нельзя сказать о вашей власти. Вы даже, уходя, увозите все с собой. Мимо наших ворот день и ночь возят в порт продовольствие. Вы обрекаете нас на голод, милый благородный старший лейтенант.
Дубцов улыбнулся.
— Вы так и сказали Гурову?
— Кроме последних слов. Вот уж кого не назовешь благородным. В городе рассказывают такие ужасы о зверствах контрразведки… Вы слышали о рифах?
На этот вопрос Вильям Владимирович предпочел не отвечать.
— Я вас внимательно слушаю, — сказал он вместо этого.