— Значит, когда красные придут, тебя будут шоколадом кормить, а меня отсюда вообще выгонят! Да? Ну, что молчишь? Я буржуйка? А то, что я ноги малышне мою, и горшки за ними выношу, и ем вдвое меньше тебя, не считается. Да?
Коля, насупившись, молча ковырял носком ботинка ракушечник аллеи.
Вдруг что-то зашуршало в кустах. Райка вздрогнула:
— Ой!
— Не бойтесь, пацанята, — прошептал чей-то голос. — Это я. — Из-за кустов вышел Гриша. Он только что благополучно вылез из окна амбулатории, где поначалу спрятался за шторами, и теперь держал путь к забору, чтобы исчезнуть навсегда.
— Куда вы? — спросила Рая. — Обратно в Турцию?
— Может, и в Турцию.
— Да он не турок, — сказал Коля.
— Значит, в Грецию.
— И не грек. Теперь уже ясно — русский, и никуда не поедет.
— Нет уж, пацанята. Отдаю кормовой.
Коля насупился.
— Значит, вы из этих… из буржуев, раз тикаете от революции.
— Это я — то из буржуев?
— Ну уж не из трудящих. Все трудящие себе счастье добывают, а вы тикаете.
Гриша невесело усмехнулся:
— “Трудящие”… А кто знает, что оно такое счастье и с чего его едят?
— У дедушки был толковый словарь, — сказала Рая. — Там написано: “Счастье, счастья, множественного числа нет. Ощущение полноты жизни”.
— Как? — Гриша заинтересовался. — Так и написано?
— “Ощущение полноты жизни”.
— Нет! Что множественного числа нет — написано?
— Написано.
— Я так и думал: множественного числа нет. Больше, чем на двоих, не выдается. Третий — уже лишний. — Гриша посмотрел на Колю. — А говоришь “трудящие”. Я, хлопчик, сам по себе, где хочу; там и живу. Могу вообще себе устроить отдельное царство-государство. Назову его, скажем, Гришия. Меня Гришей звать.
— Лучше Гришландия, — посоветовала Рая.
— Так еще красивше, — согласился Гриша. — Островок с банановым садочком посередке океана я уже приглядел. Так что, территория будет. Население? Хотел там одну барышню поселить… — Гриша бросил грустный взгляд в сторону дома, из которого ему пришлось постыдно бежать. — Ну да ладно. Чем нас меньше, тем у нас меньше забот — армии не надо, если населения всего один человек и тот уклоняется от службы в армии. Полиция тоже ни к чему — у нас не воруют, только перекладывают из кармана в карман. И революции устраивать некому: когда человек один, кому он мешает? Никому от него ни холодно, ни жарко, — Гриша безнадежно махнул рукой. — Прощайте, трудящие, дай вам бог счастья.
Он направился к забору санатория, но Рая схватила его за рукав:
— Возьмите меня с собой, — заговорила она сквозь слезы. — Я вам буду еду готовить и белье стирать. Я всему научилась в санатории — мне за няньку приходится быть при малышах. Возьмите, пожалуйста! Все равно он говорит, меня при красных из санатория выгонят, Потому что дедушка мой — статский советник. Возьмите, если у вас там не сыро. При сырости мне совсем нельзя жить.
— Ну….. ну… Зачем же сырость разводить, если нельзя? Давай вытрем. — Гриша руками размазал слезы по ее лицу и сказал грустно: — Нет у меня там сырости. Ничего у меня там нет. — И посмотрел на Колю, ища сочувствия.
— Все равно вы буржуи, — сказал Коля, — и паразиты! Райка первая. Она ему будет готовить и стирать! Слыхали? А у докторши вон сколько ртов голодных! Олюне совсем худо стало. Лежит в изоляторе. Даже бредит и то едой: “Упу надо! Упу надо!” Это она супу просит, — Коля круто развернулся и пошел к дому. — Крупу добывать надо, а не с вами разговаривать!
Гриша очень хорошо понял Колю, лучше чем Коля — его, потому что Коля ни разу не был в Гришиной шкуре, а Гриша в Колиной не раз уже побывал.