Левые коммунисты в России. 1918-1930-е гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Короче говоря, не коммунисты управляют новым государством, а оно управляет коммунистами. Более того, Ленин ясно видел, в каком направлении двигалась неуправляемая машина — в направлении буржуазной реставрации, которая легко могла принять форму мирной интеграции Советского государства в мировую капиталистическую систему. Так, он признает «классовую правду» в позиции эмигрантов — «сменовеховцев» (буржуазное политическое течение), которые к тому времени начали поддерживать Советское государство, предугадав трансформацию большевистской партии в наиболее подходящего для российского капитализма надсмотрщика.

В речи на XI съезде Ленин глубоко проник в суть проблемы, ставшей перед большевиками, однако предложенное им решение было далеко не адекватно. Он не ставил вопрос о том, чтобы применить против бюрократизации действенное пролетарское противоядие — реанимировать Советы и другие органы, объединяющие рабочий класс. Как показал Кронштадт, большевистское руководство уже не верило в этот путь. От Ленина не последовало и предложения ослабить режим осадного положения, который фактически установился внутри партии после Кронштадтского восстания. В том же году «Рабочая оппозиция» подверглась новым ожесточенным нападкам после того, как апеллировала к IV Конгрессу Коминтерна с критикой внутрипартийного режима; Мясников, не поддавшийся уговорам Ленина и не отказавшийся от выступлений в защиту свободы слова, был исключен из партии.

По Ленину, главная проблема заключалась в «нехватке культуры» у коммунистических государственных управленцев — в их неспособности стать лучшими администраторами, чем царские бюрократы, лучшими торговцами и предпринимателями, чем вездесущие «нэпманы», которых породила либерализация экономики. В качестве примера колоссальной бюрократической инерции новой администрации Ленин приводит абсурдную историю о том, как иностранный капиталист предложил продать голодающей России мясные консервы и как целый государственный и партийный аппарат не мог принять решение о покупке консервов, пока к делу не подключилось высшее руководство партии.

Несомненно, сделав бюрократов более «культурными», можно было бы уменьшить число подобных эксцессов. Но изменить вектор движения государственной машины таким путем было невозможно. Главной силой, которая задавала этот вектор, были не нэпманы или частные капиталисты, а безличная тотальная власть мирового капитала — с железной необходимостью она определяла направление развития российской экономики и Советского государства. Даже при самых благоприятных условиях изолированный пролетарский бастион не смог бы долгое время противостоять этой власти. А в 1922 г. в России, пережившей гражданскую войну, голод, разруху, исчезновение пролетарской демократии и даже значительной части самого пролетариата, надеяться на то, что путем повышения эффективности управления государством, осуществляемого коммунистическим меньшинством, можно повернуть вспять эту превалирующую тенденцию, — было чистой утопией. Вскоре сам Ленин вынужден был признать, что процесс бюрократического разложения государственного аппарата не ограничивался его «малокультурными» низшими эшелонами, но распространился и на верхушку партии, «старую гвардию» большевиков. На глазах рождалась самая настоящая фракция бюрократии, персонифицированная в первую очередь Сталиным.

В статье «Завещание Ленина», написанной в 1932 г., Троцкий отмечает:

«Не будет, таким образом, преувеличением сказать, что последнее полугодие политической жизни Ленина, между выздоровлением и вторым заболеванием, заполнено все обостряющейся борьбой против Сталина. Напомним еще раз главные даты. В сентябре Ленин открывает огонь против национальной политики Сталина. В первой половине декабря выступает против Сталина по вопросу о монополии внешней торговли. 25 декабря пишет первую часть Завещания. 30–31 декабря — свое письмо по национальному вопросу („бомбу“). 4 января делает приписку к Завещанию о необходимости снять Сталина с поста генерального секретаря. 23 января выдвигает против Сталина тяжелую батарею: проект Контрольной комиссии. В статье 2 марта наносит двойной удар Сталину как организатору Инспекции и генеральному секретарю. 5 марта пишет мне по поводу своего меморандума по национальному вопросу „Если б вы согласились взять на себя его защиту, то я мог бы быть спокойным“. В тот же день он впервые открыто солидаризуется с непримиримыми грузинскими противниками Сталина, извещая их особой запиской о том, что он „всей душой“ следит за их делом и готовит для них документы против Сталина-Орджоникидзе-Дзержинского.» (Троцкий Л. Д. Завещание Ленина//Горизонт. 1990, № 6 (470)).

Уже будучи смертельно больным, Ленин бросил последние силы на борьбу против зарождающегося сталинизма. Он предложил Троцкому блок против бюрократизма вообще и против Сталина в частности. Таким образом, Ленин, выразив тревогу за судьбу революции, начал готовить почву для возможного перехода в оппозицию. Но когда мы читаем ленинские статьи того периода («Как нам реорганизовать Рабкрин» и особенно датированную 2 марта статью «Лучше меньше, да лучше», на которую ссылается Троцкий), мы видим, что положение главы государства по-прежнему накладывало серьезные ограничения на его видение путей выхода из создавшегося положения. Как и в апрельской речи, предлагаемые им решения лежат в сугубо административной плоскости: речь идет о сокращении числа бюрократов, реорганизации Рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрина), ее слиянии с Центральной контрольной комиссией партии; кроме того, Ленин, по-видимому, начинает связывать надежды на спасение российской революции уже не столько с пролетарскими революциями на Западе, сколько с подъемом «революционного националистического Востока» («Лучше меньше, да лучше»). Во всяком случае, четкое видение перспектив в этих статьях отсутствует. Ленин отчасти распознал опасность, но не успел сделать необходимые выводы. Вне всякого сомнения, проживи он дольше, от него не ускользнули бы настоящие причины сложившейся ситуации, а значит и пути выхода из нее. Но теперь выработать ясное понимание происходящего должны были другие.

1923 г.: возникновение левых оппозиций

Уход Ленина из политической жизни стал одним из факторов, ускоривших наступление открытого кризиса в большевистской партии. С одной стороны, бюрократическая фракция укрепила свои главенствующие позиции в партии путем образования т. н. «триумвирата» — неустойчивого союза Сталина, Каменева и Зиновьева, объединившихся с единственной целью изолировать Троцкого. А тот, в свою очередь, был вынужден перейти в открытую оппозицию, хотя роль партийного оппозиционера далась ему нелегко.

Между тем, большевистский режим, возглавляемый «триумвиратом», столкнулся с новыми трудностями на экономическом и общественном фронте. Разразившийся летом 1923 г. т. н. кризис «ножниц» поставил под вопрос проведение новой экономической политики. «Ножницы» означали падение цен на сельскохозяйственную продукцию и одновременное повышение цен на промышленные товары. Это был первый серьезный кризис «рыночной экономики», введенной при нэпе, который грозил подорвать сбалансированность всего хозяйства страны. Если в 1921 г. кризис явился результатом государственной сверхцентрализации, осуществленной при военном коммунизме, то теперь стало очевидным, что после введения НЭПа и либерализации экономики Россия столкнулась с классическими проблемами капиталистического производства. И как в любом «нормальном» капиталистическом государстве, большевистское правительство ответило на кризис 1923 г. политикой снижения заработной платы и увольнений, что в свою очередь обострило до крайности и без того тяжелое положение рабочего класса. В результате уже в августе и сентябре в главных промышленных центрах начали вспыхивать стихийные забастовки.

К тому времени «триумвират», заинтересованный, прежде всего, в сохранении статус-кво, начал рассматривать нэп в качестве легчайшего пути к социализму. Бухарин, сместившийся резко вправо, обеспечивал теоретическое обоснование этого курса, опередив Сталина в разработке теории построения социализма в отдельной стране (правда, по мнению Бухарина, строительство социализма должно было идти «черепашьим темпом», опираясь на развитие «социалистической» рыночной экономики). Троцкий, напротив, уже в то время призывал к большей государственной централизации и планированию для преодоления экономических трудностей, с которыми столкнулась страна. Однако впервые оппозиция в большевистском руководстве отчетливо заявила о себе в октябре 1923 г., когда в Политбюро была подана т. н. «платформа 46-ти». Среди подписавших ее были как партийцы, близкие Троцкому (Пятаков, Преображенский и другие), так и коммунисты из группы «демократического централизма» — такие, как Сапронов, В. Смирнов и Осинский. Обращает на себя внимание тот факт, что под документом не стояла подпись самого Троцкого: несомненно, сыграл свою роль страх показаться фракционером, действующим вопреки известной резолюции 1921 г. Тем не менее, в открытом письме к партийным совещаниям, опубликованном в декабре того же года в «Правде» и в брошюре «Новый курс», Троцкий высказал во многом те же идеи, что присутствовали в «платформе 46-ти», и, тем самым, недвусмысленно занял сторону оппозиции.

Непосредственной причиной появления «платформы 46-ти» стали экономические проблемы, с которыми столкнулось государство. Требуя расширения государственного планирования, оппозиционеры критиковали аппарат за его приспособленчество к обстоятельствам и склонность к абсолютизации принципов нэпа. Впоследствии этот мотив будет постоянно повторяться в выступлениях левой оппозиции, возглавляемой Троцким, что, как мы увидим позже, не относилось к сильным ее сторонам. Значительно большую важность имело то, что «платформа 46-ти» поставила в повестку дня вопрос о нездоровом климате в партии, чреватом опасными последствиями:

«Члены партии, недовольные тем или иным распоряжением ЦК или даже Губкома, имеющие на душе те или иные сомнения, отмечающие про себя те или иные ошибки, неурядицы и непорядки, боятся об этом говорить на партийных собраниях, более того, боятся беседовать друг с другом… В наше время не партия, не широкие ее массы выдвигают и выбирают губкомы и ЦК РКП. Наоборот, секретарская иерархия партии все в большей степени подбирает состав конференций и съездов, которые все в большей степени становятся распорядительными совещаниями этой иерархии… Создавшееся положение объясняется тем, что объективно сложившийся после X съезда режим фракционной диктатуры внутри партии пережил сам себя… Фракционный режим должен быть устранен, и это должны сделать в первую очередь его насадители: он должен быть заменен режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии» (Архив Троцкого. Коммунистическая оппозиция в СССР, 1923–1927. Т. 1. М., 1990.).

В то же время «платформа 46» отделяла себя от «болезненных» оппозиционных течений, несмотря на то, что видела в их существовании признак внутрипартийного кризиса. Несомненно, речь шла о течениях, вроде «Рабочей группы», возглавляемой Мясниковым, и вдохновлявшейся идеями Богданова «Рабочей правды», которые возникли приблизительно в то же время. Вскоре Троцкий занял схожую позицию по отношению к этим группам: с одной стороны, он отвергал их выводы как чересчур категоричные, с другой, видел в их возникновении проявление нездорового климата внутри партии. Следует отметить, что Троцкий не хотел соучаствовать в репрессиях, направленных на их уничтожение.

На самом деле, значение этих группировок вовсе не сводилось к тому, что их существование свидетельствовало о «болезни» партии. «Рабочую правду», следует признать, действительно отличал некоторый уклон в сторону пораженчества и даже меньшевизма. Она распознала зарождение государственного капитализма в России, но, как и для большинства голландских и немецких левых коммунистов, для этого течения было характерно непонимание истинной природы Октября 1917 года, который оно оценивало как более или менее прогрессивную, но по сути своей буржуазную революцию.

Совсем по-другому обстояло дело с «Рабочей Группой РКП». Впервые эта группа, возглавляемая старыми большевиками-рабочими Мясниковым, Кузнецовым и Моисеевым, заявила о себе манифестом, который она распространила в апреле-мае 1923 г. сразу после XIII Съезда РКП(б). Изучение этого текста позволяет сделать вывод о серьезности группы, глубине и проницательности ее политического анализа.

Манифест «Рабочей группы» не лишен недостатков. Его авторы тяготеют к «теории наступления», основанной на неверной оценке нового этапа — этапа отступления мировой революции, предполагающего необходимость оборонительной борьбы рабочего класса. По сути, эта теория являлась перевернутым отражением официального анализа Коминтерна, который в 1921 г. признал факт отступления, но сделал из этого в основном оппортунистические выводы. В манифесте также содержится ошибочное утверждение, что в эпоху пролетарских революций борьба за повышение заработной платы более не играет положительной роли.

Однако сильные стороны Манифеста с лихвой компенсируют недостатки:

— решительный интернационализм. В отличие от «Рабочей оппозиции» Коллонтай, анализ «Рабочей Группы» не замыкается в национальных рамках России. Вся вводная часть манифеста посвящена международной ситуации: в ней четко названа главная причина затруднительного положения, в котором оказалась русская революция, — задержка революции мировой. Только последняя может спасти пролетарскую власть в России: «Русский рабочий… научился себя рассматривать как солдата мировой армии пролетариата, а свои классовые организации как отряды этой армии. Вот почему всякий раз, как только встает тревожный вопрос о судьбе завоеваний, сделанных в октябре 1917 г., взор его пытливо вперяется туда, за рубеж, где объективные условия революции имеются налицо, а самой революции нет и нет»;

— резкая критика оппортунистической тактики «единого фронта» и лозунга «рабочего правительства», то есть политической линии Коммунистического Интернационала. Тот факт, что этот вопрос является приоритетным в манифесте, служит еще одним доказательством интернационализма «Рабочей группы». Позиция группы не была сектантской: она доказывала необходимость единства различных коммунистических организаций (вроде КПГ и КРПГ в Германии) во имя революции, но в тоже время полностью отвергала призыв Коминтерна строить блок с социал-демократическими предателями. В манифесте опровергается надуманный аргумент, будто русская революция победила благодаря умелому использованию большевиками тактики единого фронта: «… Не единый социалистический фронт мог быть тактикой победы восставшего пролетариата к победе, а борьба, беспощадная, кровавая борьба с этими буржуазными фракциями с туманной социалистической терминологией могла дать победу. Так было оно и на самом деле. Не в единении с эсерами, меньшевиками, трудовиками, эн-эсами русский пролетариат одержал победу в октябре, а в борьбе с ними»;

— видение опасностей, угрожающих Советскому государству, главная из которых, по мнению «Рабочей группы», заключалась в «подмене диктатуры пролетариата капиталистической олигархией». Отмечая возвышение бюрократической элиты и политическое бесправие рабочих, Манифест выдвигает требование возродить фабрично-заводские комитеты и, прежде всего, Советы, которые должны определять направление развития экономики и государства.[29] Для «Рабочей группы» возрождение рабочей демократии было единственным средством борьбы против усиления бюрократии: идея Ленина о том, что перетряска Рабоче-крестьянской инспекции обеспечит продвижение вперед, прямо отвергается в рассматриваемом документе как попытка установить контроль над бюрократией бюрократическими же методами;

— глубокое чувство ответственности. В отличие от немецких левых из КРПГ, которые в 1923 г. опубликовали манифест «Рабочей группы» в Берлине и сопроводили его критическими комментариями), группа Мясникова не спешила окончательно хоронить русскую революцию и Коммунистический Интернационал. Во время кризиса 1923 г., связанного с «нотой Керзона», когда Великобритания, казалось, могла напасть на Россию, члены «Рабочей группы» заявили о своей готовности стать на защиту Советской республики в случае войны. Но, главное, в манифесте группы не содержалось ни малейшего намека на отрицание Октябрьской революции и большевизма. В сущности, представление «Рабочей группы» о собственной роли было очень близко понятию левой фракции, которое впоследствии было разработано итальянскими левыми коммунистами в изгнании. Она признавала необходимость самостоятельной организации и даже подпольной работы, но содержание ее манифеста, как и само название группы — «Рабочая группа Российской коммунистической партии (большевиков)», говорило о том, что ее члены рассматривали свою деятельность как полностью соответствующую программе и уставным документам большевистской партии.

Группа, таким образом, призывала все здоровые элементы в партии — как руководство, так и оппозиционные течения наподобие «Рабочей правды», «Рабочей оппозиции» и «демократических централистов» — к перегруппировке сил и началу решительной борьбы за возрождение партии и революции. Во многом эта тактика была гораздо более реалистичной, чем надежда «46-ти» на то, что фракционный режим в партии будет устранен «в первую очередь» самой господствующей фракцией.

Таким образом, в идеях и деятельности «Рабочей группы» не было ничего нездорового, не являлась она и просто сектой, лишенной какого-либо влияния в рабочем классе. По некоторым оценкам, она насчитывала около 200 членов в Москве. Группа действовала в полном соответствии с провозглашенным ею принципом, что коммунисты должны становится на сторону пролетариата в его борьбе с бюрократией. Так, «мясниковцы» активно пытались политизировать стихийные забастовки, происходившие весной и летом 1923 г.

Именно по этой причине — а также по причине растущего политического влияния группы среди рядовых партийцев — аппарат направил против «Рабочей группы» всю мощь репрессивных органов. Была даже попытка застрелить Мясникова «при попытке к бегству», как он сам и предсказывал. Мясников выжил и после тюремного заключения и ссылки продолжал в течение двух десятилетий революционную деятельность за границей. В России «Рабочая группа» была практически разгромлена в результате повальных арестов, однако полностью не исчезла. Как свидетельствует Анте Цилига в книге «В стране великой лжи», являющейся ценнейшим описанием идейно-политической жизни заключенных оппозиционеров в конце 20-х — начале 30-х гг., «мясниковцы» продолжали оказывать влияние на «крайне левых» в оппозиционном движении. Как бы то ни было, репрессии против «Рабочей группы» были зловещим знаком: впервые при большевистском режиме государство прибегло к прямому насилию против оппозиционеров-коммунистов.

Роковая нерешительность Троцкого

Открытый переход Троцкого на сторону левой оппозиции в 1923 г. имел огромное значение. В международном коммунистическом движении он считался вторым после Ленина вождем русской революции. Его критика внутрипартийного режима дала понять всему миру, что не все хорошо в Стране Советов, и теперь те коммунисты, которых уже начали тревожить тенденции Советского государства, но, прежде всего, политика компартий за его пределами, — могли сплотиться вокруг знаковой фигуры Троцкого, чья репутация твердого приверженца традиций Октября и пролетарского интернационализма, была неоспорима. Так, например, поступили итальянские левые в середине 1920-х гг.

Однако с самого начала стало очевидно, что оппозиционная линия, которой придерживался Троцкий, была менее последовательной и менее решительной, чем линия, отстаиваемая левыми коммунистами, в частности группой Мясникова. Действительно, даже в ограниченных пределах, намеченных Лениным в последних письмах и статьях, Троцкий был не до конца решителен в борьбе против сталинизма.

Приведем самые важные примеры. На XII съезде партии в апреле 1923 г. Троцкий, несмотря на то, что в то время он еще входил в руководство партии и пользовался широкой поддержкой, не решился пустить в ход «бомбу» — огласить ленинскую критику Сталина за его позицию в «национальном вопросе», роль в Рабкрине, нелояльность. Троцкий молчал, когда в преддверии XIII съезда на заседании ЦК 22 мая 1924 г. обсуждалось «Завещание» Ленина и его предложение сместить Сталина с поста генерального секретаря; политическое будущее Сталина висело тогда на волоске, но Троцкий проголосовал против опубликования «Завещания» вопреки воле вдовы Ленина Крупской. В 1925 г. он отмежевался от своего американского сторонника Макса Истмена, когда тот изложил содержание «Завещания» и процитировал этот документ в книге «После смерти Ленина». Политбюро убедило Троцкого поставить свою подпись под заявлением, осуждающим Истмена за распространение «чистой клеветы…. служащей исключительно целям врагов, принявших облик коммунистов и революционеров». Когда он, наконец, принял решение обнародовать текст «Завещания», было уже поздно: власть Сталина над партийным аппаратом стала практически непререкаемой. В период между роспуском левой оппозиции 1923 г. и формированием «объединенной оппозиции» с зиновьевцами, Троцкий нередко уклонялся отдел Центрального комитета, сосредотачиваясь в большей степени на делах технических или культурных; даже присутствуя на заседаниях ЦК, он часто не принимал в них деятельного участия.

Нерешительность Троцкого объясняется рядом причин. Хотя все они являются политическими по своей сути, некоторые все же связаны с особенностями личности Троцкого. Так, его друг Иоффе в последнем письме Троцкому, написанном перед самоубийством, отметил ряд личных недостатков лидера оппозиции:

[29] Но в тоже время в манифесте нашла отражение точка зрения, согласно которой профсоюзы должны стать органами централизации экономического управления. Этот старый постулат «Рабочей оппозиции» критиковался самим Мясниковым в 1921 г.