Левые коммунисты в России. 1918-1930-е гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Несомненно, Троцкий находил „вредным“ и тот факт, что все больше оппозиционеров из числа его сторонников склонялось к точке зрения „децистов“.

„Децисты“ были лучше подготовлены и к сталинскому „левому повороту“, который не имел ничего общего с социализмом. Их в меньшей степени затронула волна капитуляций, последовавшая после перемены сталинской политики. Однако новый курс Сталина вызвал расколы и в их рядах. По свидетельству Цилиги и других авторов, сам Сапронов капитулировал в 1928 г., полагая, что наступление на кулачество означает переход к социалистической политике. Правда, некоторые факты указывают наго, что вскоре он понял государственно-капиталистическую сущность сталинской программы индустриализации: в 1931 г., находясь в ссылке, он написал статью „Агония мелкобуржуазной диктатуры“, в которой рассматривал „коллективизацию“ и индустриализацию как формы первоначального капиталистического накопления. В 1929 г. Мясников сообщал в „Уврие коммюнист“, что Сапронов арестован, и что намечается объединение „Рабочей группы“, „Группы 15-ти“ и остатков „Рабочей оппозиции“. Траектория другого „дециста“, Смирнова, была иной:

„Молодой децист Володя Смирнов дошел до следующего заключения: „В России не было пролетарской революции, не было никакой диктатуры пролетариата. Была попросту народная революция снизу и диктатура сверху. Ленин никогда не был идеологом пролетариата. Он всегда являлся идеологом интеллигенции“. Эти идеи были связаны с представлением о том, что мир движется к новой социальной формации — государственному капитализму с бюрократией как новым правящим классом. Согласно теории Смирнова, Советская Россия, Кемалистская Турция, фашистская Италия, Германия накануне победы гитлеризма, Америка Гувера-Рузвельта суть явления одного порядка. „Коммунизм — это крайний фашизм, фашизм — это умеренный коммунизм“, — писал он в статье „Комфашизм“. В этой теории слабо проглядывались движущие силы и перспективы социализма. Большинство „децистов“, Давидов, Шапиро и другие, посчитали, что ересь Смирнова переходит все границы, и на шумном собрании группы он был исключен“ (Ciliga A. Op. cit., p. 280–282).[34]

Как замечает Цилига, в смирновской идее „нового класса“ нетрудно увидеть предвосхищение теории Бернхема; тезис же о Ленине как идеологе интеллигенции был впоследствии взят на вооружение „коммунистами советов“. Взгляды, которые в иных обстоятельствах могли дать начало ценному прозрению (относительно универсального характера государственно-капиталистической тенденции в эпоху упадка капитализма), в ситуации поражения и растерянности вели к отрицанию марксизма.

Не смогли правильно сориентироваться в новых обстоятельствах и те российские левые, которые призывали к немедленному созданию новой партии. Лозунг новой партии, хотя и верный по форме, был совершенно оторван от действительности. Партию невозможно было создать простым усилием воли в период, когда международный пролетариат вошел в затяжную полосу поражений. В той ситуации требовалось иное: формирование левых фракций, которые в ожидании более благоприятных условий международной классовой борьбы могли бы подготовить программные основы для новой партии. Но сделать и по-настоящему обосновать такой вывод смогли только итальянские левые.

Все это свидетельствует о невероятно трудных условиях, в которые были поставлены российские оппозиционные группы, столкнувшиеся в конце 1920-х гг. с беспрецедентным государственным террором. В стране, которую силой заставили замолчать, тюрьмы ГПУ становились единственными очагами политической дискуссии. Однако, несмотря на трудности, параллельно с болезненным процессом капитуляций и расколов, в оппозиционной среде шло сближение между „децистами“, остатками „Рабочей группы“ и „Рабочей оппозиции“ и частью „непримиримых“ троцкистов на основе выработки четких левокоммунистических позиций. Цилига, принадлежавший к крайнему левому крылу троцкистской оппозиции, порвал с Троцким летом 1932 г. после того, как прочитал его программный текст „Проблемы развития СССР. Проект Платформы Международной левой оппозиции по русскому вопросу“:

„С начала 1930 г. левые троцкисты ждали, когда их лидер наконец открыто заявит о том, что СССР уже не является рабочим государством. Однако их ожидания были обмануты. В первой же главе платформы Троцкого черным по белому было написано, что СССР — это „пролетарское государство“. Их разочарование усилилось, когда ниже они увидели энергичную защиту пятилетнего плана, социалистического характера его целей и даже методов… С этого времени бесполезно было надеяться на то, что Троцкий когда-нибудь проведет четкое различие между пролетариатом и бюрократией, социализмом и государственным капитализмом. Тем левым „отрицателям“, которые не видели в сталинском „социалистическом строительстве“ ни грана социализма, не оставалось ничего другого, как порвать с Троцким и выйти из коллектива троцкистов. Примерно десять товарищей — и я в их числе — решились на этот шаг… Таким образом, как многие до и после меня, я вынес из своего участия в борьбе российской оппозиции и ее идеологических дискуссиях следующее убеждение: Троцкий и его сторонники слишком связаны с существующим в СССР бюрократическим режимом, чтобы довести борьбу против этого режима до логического конца… По Троцкому, задача оппозиции заключалась в том, чтобы улучшить бюрократическую систему, а не разрушить ее, в том, чтобы бороться с „ростом привилегий“ и чрезмерным материальным неравенством, а не с привилегиями и неравенством вообще…

„Бюрократическая или пролетарская оппозиция?“ — так называлась написанная в тюрьме статья, в которой я размежевался с троцкизмом. С этого времени я был в лагере крайней левой оппозиции, где находились „децисты“, „Рабочая оппозиция“, „Рабочая группа““.

Эту оппозицию и троцкизм разделяли не только разногласия в оценке режима и понимании текущих проблем, но, прежде всего, то, какую роль они отводили рабочему классу в революции. Для троцкистов движущей силой революции была партия, для крайнего левого крыла — рабочий класс. Борьба между Сталиным и Троцким касалась партийной политики и управления партийными кадрами; и для того, и для другого пролетариат был всего лишь пассивным объектом. В противоположность этому, группы крайне левых коммунистов обращали внимание, прежде всего, на действительное положение и статус рабочего класса; главными для них являлись вопросы о том, чем является рабочий класс в советском обществе и чем он должен стать в обществе, которое искренне руководствуется целью построения социализм. Идеи и политика этих групп открыли передо мной новую перспективу. Они ставили проблемы, о которых ничего не говорила троцкистская оппозиция, — как рабочему классу приступить к освоению средств производства, отобранных у буржуазии; ввести эффективный контроль над партией и правительством; установить рабочую демократию и защитить революцию от бюрократического вырождения» (Ibid, р. 271).

В выводах Цилига можно почувствовать интонации, характерные для «коммунистов советов»; позднее он тоже разочаровался в марксизме. Тем не менее, он точно описал, как в труднейших условиях в оппозиционной среде происходило формирование ясной пролетарской позиции. Конечно, многие результаты этого процесса были потеряны, не оказали непосредственного воздействия на деморализованный российский пролетариат. Некоторые могут даже сказать, что идейная работа российских левых коммунистов не имели никакого значения и свидетельствовала лишь об их сектантстве и абстенционизме. Но к революционерам следует применять иную, историческую, мерку. Наследие российских левых коммунистов, боровшихся за ясное понимание причин и следствий страшного поражения, которое им довелось потерпеть, остается значимым в теоретическом плане и еще может послужить современным революционерам. В этой связи стоит указать на отрицательные последствия, которые имел тот факт, что в оппозиционном движении за пределами России позиция крайних левых не нашла широкого отклика. Возобладала, напротив, точка зрения Троцкого, который пытался примирить непримиримое, выискивая в сталинском режиме нечто пролетарское. Его отказ признать термидор в СССР свершившимся обернулся катастрофическими результатами. Во время второй мировой войны тезис о необходимости «защиты СССР» увлек троцкистское течение на путь предательства.

В 1930-1940-х гг., когда репрессии заглушили голос советских левых коммунистов, «российскую загадку» предстояло решать революционерам других стран.

ЧАСТЬ II

Документы

ТЕЗИСЫ «ЛЕВЫХ КОММУНИСТОВ» О ТЕКУЩЕМ МОМЕНТЕ

От редакции. Всякому товарищу, внимательно следящему за жизнью партии, известно, что еще в начале января текущего года в партийных рядах возникли серьезные разногласия вокруг вопроса о заключении мира с Германией.

Эти разногласия дважды обсуждались Центральным Комитетом вместе с ответственными партийными работниками: первый раз 20 (7) января и второй раз 3 февраля (21 января) 1918 г. На этих заседаниях наметились два основных течения, из которых одно, получившее название «правого», высказывалось за скорейшее заключение мира на предложенных тогда условиях, не доводя дело до разрыва переговоров, и другое, получившее название «левого», — за неприятие этих условий и ведение революционной войны. Промежуточное течение высказалось за то, чтобы захватного мира не подписывать, но войны также не вести.

Как известно, победило сперва это последнее, промежуточное течение. После начала германского наступления, которое было ответом на тактику прекращения войны без подписания мира, вопрос был снова поставлен на обсуждение в Центральном Комитете и в конце концов был решен в сторону необходимости подписания мира. В результате меньшинство, настаивавшее на приятии боя с германским империализмом, вышло из состава ЦК, и вслед за тем товарищи, примыкавшие к этому течению, покинули ответственные места в органах Советской власти.

Окончательное разрешение этим разногласиям в их первоначальной форме дали партийный съезд, собравшийся в начале марта, и съезд Советов, состоявшийся в середине марта. Партийный съезд большинством 28 против 12 при 4 воздержавшихся одобрил тактику большинства Центрального Комитета и признал необходимым утверждение мира. Съезд Советов значительным большинством ратифицировал мир.

Группа левых большевиков, издававших в Петербурге газету «Коммунист», оказавшись в меньшинстве на партийном съезде, не сочла, однако, себя вправе совершенно отказаться от выступления на съезде Советов. От лица 58 делегатов и 10 членов ЦИК на съезде Советов была оглашена резолюция, в которой левые коммунисты заявляли, что они не могут голосовать за ратифицирование мира, считая его губительным для дела российской революции и международного пролетариата, но в то же время, подчиняясь партийной дисциплине, не голосуют против, а воздерживаются от голосования.

После ратификации мира разногласия в партии, с одной стороны, казалось, потеряли почву, потому что ратификация мира, тот единственный пункт, вокруг которого шли споры, стала совершившимся и непререкаемым фактом. Но, с другой стороны, заключение мира создало почву для новых разногласий. Заключение мира не могло быть простым правовым актом, оно было событием, изменившим в корне все политическое и экономическое положение. В спорах о заключении мира намечались уже две различные точки зрения на задачи российского пролетариата, две оценки текущего политического момента. Самое заключение мира поставило русскую революцию на распутье двух дорог. Партийное большинство стало намечать один путь политики, партийное меньшинство — левое, пролетарско-коммунистическое крыло — намечает другой.

Сейчас еще трудно сказать, как далеко разойдутся эти пути. Возможно, что разногласия будут изжиты в порядке товарищеской дискуссии. Возможно также, что они углубятся еще больше. Во всяком случае, левое крыло не считает нужным и полезным их скрывать. С этой целью Московское областное бюро РКП, стоящее на позиции левого крыла партии, открыло страницы своего органа, выходящего ныне в свет, для обсуждения этих разногласий. В печатаемых ниже тезисах[35] выражены взгляды редакции на текущий политический момент и задачи российского рабочего класса.

1) Заключение аннексионистского мира с Германией завершило предшествующий период российской революции и открывает новую ее страницу. Оно было следствием открытого столкновения между германским империализмом и российской рабоче-крестьянской революцией, которая противопоставила революционные международные требования захватным стремлениям империалистов. Лишь только это противопоставление вызвало обострение классовой борьбы в Австрии и Германии, временно подавленное, как германский империализм решительно выступил против Советской республики. И германское наступление, и германский ультиматум, и захватный мир были формами и орудиями этого натиска.

2) В начале марта перед пролетарско-крестьянской революцией стал выбор: принять бой или уклониться от боя. Решающее большинство организации рабочих, солдат и крестьян избрало последний путь. Это большинство составилось из представителей усталой и деклассированной солдатской массы, из представителей части рабочих северной, промышленной полосы России, где оторванность от южных источников сырья, угля и хлеба в связи с общей хозяйственной разрухой создала голодание, усиленный распад промышленности, безработицу. Перерывы в правильной производительной работе, а, следовательно, и тенденцию к деклассированию пролетариата (к ослаблению его классового единства и сознательности) и, во всяком случае, к понижению его классовой боеспособности; наконец, из представителей отощавшего благодаря войне, неурожаю, продовольственным затруднениям и расстройству городской промышленности крестьянства северной и центральной промышленной области. Рабочие и крестьяне экономически более жизненных и лучше обеспеченных хлебом областей юга, юго-востока и Урала были в большинстве случаев за приятие боя, но они не дали перевеса. Ради сохранения промышленного севера, который в предшествующее время был центром революции, был заключен мир за счет фактического отделения промышленного севера от хлебородного и промышленного юга.

3) Было бы смешно, подобно левым эсерам, проповедывать «принципиальное неприятие» этого мира. Заключение этого мира, как победа отсталых и усталых слоев рабочих и крестьян, есть факт объективный, создающий новое объективное положение, новую обстановку хозяйственной жизни, новое сочетание классовых сил. Отделение «Великороссии» от Западной Украины, угрожающее отделение от Екатеринославского и Донецкого районов, эвакуация Петербурга — объективные факты хозяйственной жизни; уступки экономического характера, которых будут требовать иностранные империалисты, исходя из заключенного в Брест-Литовске мирного договора, могут также сильно влиять на объективную обстановку; наконец, закрепление в массах бездеятельной «психологии мира» есть объективный факт политического момента.

Но, учитывая положение, созданное Брестским миром, пролетарские коммунисты не могут исходить только из этих фактов, становиться на уровень сознания отсталой и пассивной, бездеятельной части одного из отрядов российского пролетариата или крестьянства. Они определяют свои задачи, исходя из интересов рабочих всей России в целом и ставя эти задачи в связь с нарастающим международным революционным движением. Не сохранение во что бы то ни стало завоеваний рабочих и крестьян на нынешней, урезанной территории Советской республики ценою пожертвования этими завоеваниями на остальном пространстве России и ценою мелкобуржуазного перерождения нынешнего Советского государства, а развитие и укрепление всей России как отряда международной рабочей революции против международного империализма, такова их задача, такова основная нить их политической линии.

4) Заключение Советской республикой аннексионистского мира с Германией, несомненно, временно ослабило силы международной революции и укрепило международный империализм. Но основные силы международной революции продолжают нарастать, пробьют себе дорогу через поставленную им плотину и используют некоторые последствия заключения мира как факторы, усиливающие революционное движение.

Заключение мира ослабило пока что стремление империалистов к международной сделке. С их точки зрения Россия отброшена назад как очаг мировой революции. Страх перед ее влиянием не толкает более со старой силой борющихся империалистов в объятия друг друга. Она разбита и как военная единица. Поэтому для германских империалистов открылась возможность переброски всех сил на запад и борьбы за полную победу над империалистами держав Согласия. Последние, в свою очередь, в виду начавшегося раздела России и угрожающей им опасности разгрома, должны напрягать все силы для отпора и для обеспечения себе контраннексий на Дальнем Востоке и в Турции. Для подкрепления этих захватов они должны стремиться к перевесу на решающем театре войны. Поэтому заключение мира уже привело к обострению схватки между империалистскими державами.

5) Заключение захватного мира в данный момент, безусловно, сильно задержало развитие психологических предпосылок международной революции, которые назревали к весне 1918 года. Но оно не могло задержать и отчасти усиливает развертывание материальных противоречий, которые составляют главную основу революционного взрыва. Оттяжка в открытом выступлении революции придаст ей, вероятно, более тяжелые и бурные формы.

Усиление борьбы между союзами империалистов истощает до последнего предела надорванные экономические силы борющихся держав, оно ведет к новому истреблению «человеческого материала» и доводит до наибольшей остроты всеобщее экономическое разложение. Обострение материальных противоречий на почве продовольственного и хозяйственного кризиса в центральных державах (особенно в Австрии) не может быть существенно задержано захватом Украины, так как в течение самого критического момента — весны 1918 г. — германский капитал не сумеет извлечь оттуда необходимых средств продовольствия и производства. Украина захватывается в момент окончания хлебных заготовок (и без того неудачных), в огне гражданской войны, в момент, когда заводы и копи лишены необходимых рабочих рук, кокса, леса, бензина и т. п., а железные дороги — угля и подвижного состава. В то же время германская аннексионистская политика на восточном фронте порождает ряд национальных трений как в германском «ближайшем тылу» (Польша, Украина, Латвия, Эстляндия), так же и в недрах австрийского национального блока (Галиция, Чехия), а также в недрах самого союза центральных держав.

С другой стороны, надо определенно отметить, что заключение мира отрицательно влияет на духовное, идеологическое развязывание международной революции. Влияние российской революции на международное рабочее движение благодаря капитуляции ее перед международным империализмом ослабевает (сокращение революционной пропаганды на фронте, отказ от политики разоблачения международного империализма; возможный «умеренный» курс внутренней политики в России). Попытки дипломатического маневрирования советской власти также не могут одушевлять международный пролетариат, так как они демонстрируют не силу, а слабость революции. Самый факт заключения захватного мира укрепляет оборонческие течения в отсталых слоях международного пролетариата. В Германии империалисты, ссылаясь на этот мир, усиленно обещают рабочим мир и хлеб путем империалистских побед. Они запугивают их примером русского разгрома и «разложения». Во Франции и Англии они натравливают своих рабочих на германский пролетариат, «предавший» русскую революцию. В Америке развивается оборонческая агитация, нагло пользующаяся флагом защиты русской революции от германского захвата.

Но в то же время обострение мировой бойни разрушает надежды на мир, охватившие рабочие массы осенью 1917 г. Крайне яркое обнажение захватной политики господствующих классов и их социал-агентов во время заключения мира вскрывает истинную подкладку оборончества и гражданского мира. Оно готовит крушение последних предрассудков, сдерживающих выступление рабочих масс.

[34] Молодого Володю Смирнова не следует путать с лидером «децистов» Владимиром Михайловичем Смирновым, который отказался капитулировать и был расстрелян в 1937 г.

[35] Эти тезисы были прочитаны и обсуждены на совместном заседании группы левых коммунистов и руководящих товарищей из партийного центра 4 апреля 1918 г.