Левые коммунисты в России. 1918-1930-е гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Указанный круг идей был развит Левой оппозицией — особенно Троцким и Е. А. Преображенским — в ходе «дискуссии об индустриализации» в середине 1920-х гг. Дискуссия была вызвана экономическими затруднениями на очередном витке нэпа, в ходе которого проявились типичные признаки капиталистического кризиса — безработица, ценовая нестабильность, дисбаланс различных отраслей экономики. Троцкий и Преображенский критиковали аппарат за его осторожную экономическую политику, отсутствие долгосрочного планирования, упование на легкую промышленность и рыночную стихию. По их убеждению, для того чтобы оздоровить советскую экономику и сделать ее более динамичной, необходимо было увеличить инвестиции в тяжелую промышленность, следуя долгосрочному плану экономического развития. «Индустриализаторы» из левой оппозиции рассуждали следующим образом: так как тяжелая промышленность составляет основу государственного сектора, социалистического по своей сути, промышленный рост означает продвижение к социализму и отвечает интересам рабочего класса. Они были убеждены, что можно запустить процесс индустриализации в преимущественно аграрной российской экономике, не попав в чрезмерную зависимость от иностранного капитала и технологий. Сделать это предполагалось посредством своего рода «эксплуатации» отдельных слоев крестьянства (прежде всего богатейшего), осуществляемой через налогообложение и ценовую политику. Такая «эксплуатация» обеспечила бы необходимый приток капитала для инвестиций в государственный сектор и рост тяжелой промышленности. Таким образом, согласно представлениям оппозиционеров, Россия должна была пройти период «первоначального социалистического накопления», сходный по своему содержанию, если не по методам, с первоначальным накоплением капитала, описанным Марксом в «Капитале». В частности, Преображенский видел в «первоначальном социалистическом накоплении» ни много, ни мало фундаментальный закон переходной экономики, действующий в противовес закону стоимости:

«Каждый читатель может по пальцам сосчитать, что противодействует у нас закону ценности: монополия внешней торговли, социалистический протекционизм, жесткий план импорта, строящийся в интересах индустриализации страны, неэквивалентный обмен с частным хозяйством, обеспечивающий накопление для государственного хозяйства в архинеблагоприятных условиях низкой техники государственного хозяйства. Но все это в целом, на базе единого государственного хозяйства пролетариата, и есть внешние инструменты, внешние проявления закона первоначального социалистического накопления» (Преображенский Е. Экономические заметки. III. О пользе теоретического изучения советского хозяйства//Большевик: Политико-экономический двухнедельник ЦК ВКП. 1926, № 15–16, с. 76.).

Эта теория была ошибочной в двух главных аспектах:

1) Фундаментальным заблуждением было считать, что рост промышленности сам по себе отвечает потребностям и классовым интересами пролетариата. Социализм не мог автоматически возникнуть в ходе «социалистического» накопления, которое в действительности являлось капиталистическим, так как было основано на извлечении прибавочной стоимости и ее превращении в новый капитал. Промышленность, государственная или нет, — это не то же самое, что рабочий класс. Напротив, промышленный рост в рамках отношений наемного труда предполагает усиление эксплуатации пролетариата. Отождествляя интересы промышленности с интересами пролетариата, Троцкий следовал той же логике, что и во время «дискуссии о профсоюзах» в 1921 г., когда он ставил знак равенства между переходным государством и рабочим классом. Подобная логика отказывала пролетариату в праве защищать свои непосредственные интересы, если они шли вразрез с потребностями развития «социалистического сектора». В 1930-х гг. итальянская левая фракция смогла показать принципиальные опасности, которые несет в себе такой подход. Хотя вслед за Троцким итальянские левые питали некоторые иллюзии в отношении «коллективизированного» сектора экономики как некой гарантии пролетарского характера Советского государства, они вовсе не разделяли его энтузиазма по поводу индустриализации как таковой. Они настаивали на том, что прогресс на пути к социализму измеряется не ростом постоянного капитала, а тем, в какой степени производство направлено на удовлетворение непосредственных материальных потребностей пролетариата (приоритет производства потребительских благ над производством средств производства, сокращение рабочего дня и т. д.). Развивая этот аргумент, можно сказать, что продвижение к социализму требует полного отказа от логики накопления капитала.

2) Если допускалось, что Россия с её крестьянским большинством способна решительно шагать к социализму, то возникал вопрос: какая роль отводится мировой революции? В то время как на самом деле без мировой революции невозможно было даже политическое выживание пролетарской диктатуры в России, в теории «первоначального социалистического накопления» она оказывалась фактически всего лишь средством, позволяющим ускорить процесс социалистического строительства, уже идущий в рамках отдельной страны. В некоторых своих работах Преображенский вплотную приблизился к опасной черте, за которой идея мировой революции теряла свой первоначальный смысл. Не удивительно, что он поддался сталинской «левой» демагогии после поворота к форсированной индустриализации в конце 1920-х, когда казалось, что аппарат реализует экономическую программу оппозиции.

Таким образом, вовсе не случаен тот факт, что оппозиционеры, группировавшиеся вокруг Троцкого, не смогли сразу понять всю глубину контрреволюционности, содержавшейся в сталинской теории «социализма в одной стране».

1925–1927 гг.: последний бой оппозиции

Первое открытое выступление против доктрины «социализма в одной стране» последовало с неожиданной стороны — Сталина подверг критике его бывший союзник Зиновьев. В 1925 г. распался «триумвират» Сталина, Каменева и Зиновьева, которых объединяла единственная цель — борьба с «троцкизмом». Как признавал впоследствии Зиновьев, легенда о «троцкизме» была изобретена аппаратом для того, чтобы укрепить господствующие позиции «триумвиров» в партийной иерархии, оттеснив Льва Троцкого, человека, который после смерти Ленина олицетворял дух Октября. Как мы видели в предыдущей статье, первое выступление левой оппозиции захлебнулось после того, как против нее были выдвинуты обвинения во «фракционной деятельности», на которые она, сохраняя лояльность решению X Съезда о запрете фракций, не могла ничего ответить. Оказавшись перед выбором: переход к нелегальной деятельности (что сделала, например, группа Мясникова) или отказ от каких-либо организованных действий внутри партии — оппозиционеры, группировавшиеся вокруг Троцкого, выбрали последнее. Но по мере того, как контрреволюционная политика аппарата набирала обороты, большевикам, сохранявшим — пусть даже в слабой степени — верность исходным принципам интернационализма, не оставалось ничего другого, как открыто стать на оппозиционный путь. Поэтому не случайно появление в 1925 г. новой оппозиции, на этот раз возглавляемой Зиновьевым.

Внезапный поворот Зиновьева влево объяснялся, помимо прочего, и его личными соображениями: стремлением сохранить свои позиции в руководстве партии и контроль над партийной машиной Ленинграда. Естественно, Троцкий (в 1925–1926 гг. его участие в политической жизни было весьма ограниченным) поначалу с большим подозрением смотрел на новую оппозицию. Он сохранял нейтралитет в первых стычках сталинцев и зиновьевцев, в частности на XIV съезде партии, когда последние признали, что их нападки на «троцкизм» были ошибкой. Как бы то ни было, в своей критике Сталина Зиновьев ясно выразил базовые элементы пролетарской позиции: как уже говорилось, он раньше Троцкого выступил против теории «социализма в одной стране» и начал говорить об угрозе государственного капитализма. Контроль бюрократии над партией и над всем рабочим классом усиливался, и необходимость объединения усилий всех оппозиционных групп становилась все более насущной — особенно после того, как обнаружились катастрофические результаты внешней политики сталинизма.

В апреле 1926 г., несмотря на опасения, Троцкий и его сторонники объединились с зиновьевцами в рамках «объединенной оппозиции». Первоначально она включала также группу «Демократического централизма», возглавляемую Т. Сапроновым («децистов»). Более того, Троцкий писал, что «инициатива объединения принадлежала ДЦ. Первые совещания с зиновьевцами происходили под председательством тов. Сапронова» («Наши разногласия с ДЦ (Группа 15-ти)», 11 ноября 1928 г.//Троцкий Л. Д. Письма из ссылки. 1928. М., 1995. С. 228). Однако в том же 1926 г. «децисты» были исключены из «объединенной оппозиции», предположительно за призыв к созданию новой партии (хотя в их платформе 1927 г., о которой речь пойдет ниже, такого призыва не содержалось).[31]

Несмотря на формальное неприятие фракционности, оппозиция 1926 г. была вынуждена действовать как самостоятельная организация — с подпольными собраниями, курьерами и ответственными за безопасность. В то же время, в отличие от оппозиции 1923 г., «объединенная оппозиция» предприняла более решительную попытку донести свои взгляды до рядовых членов партии, не ограничиваясь обращениями к партийному руководству. Однако каждый раз, когда оппозиция была близка к созданию настоящей фракции, партийный аппарате удвоенной силой обрушивал на нее интриги, клевету и чистки. Первая волна репрессий пришлась налете 1926 г., когда сталинские агенты донесли о собрании оппозиции, состоявшемся в подмосковном лесу. В ответ оппозиция продолжила критику внутренней и внешней политики режима, обратившись к массе рядовых партийцев. В сентябре и октябре того же года по всей стране представители оппозиции выступали на собраниях производственных ячеек партии. Так, на московском заводе «Авиаприбор» состоялся знаменитый митинг с участием Троцкого, Зиновьева, Пятакова, Радека, Смилги и Сапронова, которые защищали взгляды оппозиции в атмосфере провокаций и оскорблений со стороны агентов аппарата. На это аппарат ответил ужесточением репрессий. Благодаря действиям сталинистов ведущие оппозиционеры стали терять ключевые посты в партии. В адрес оппозиции послышались открытые угрозы исключения из партии и даже физической расправы.

Но, как уже отмечалось, развертыванию деятельности троцкистской оппозиции мешали не только репрессии, но и ее собственные заблуждения: верностью резолюции 1921 г. о запрете фракций и колебания в определении контрреволюционной сущности сталинистской бюрократии. Когда их октябрьские выступления на заводах были официально осуждены, лидеры оппозиции подписали заявление, в котором признавали, что нарушили партийную дисциплину и отказывались от дальнейшей «фракционной» деятельности. В декабре на пленуме Исполкома Коминтерна — это был последний раз, когда оппозиции было позволено высказать свою точку зрения перед Интернационалом — Троцкий в очередной раз споткнулся о свое нежелание ставить под вопрос «единство партии». По этому поводу Антон Цилига пишет:

«Говоря о разногласиях оппозиции и партийного большинства, Троцкий был слишком осторожен и дипломатичен. Поэтому, несмотря на его блестящие ораторские способности, ему не удалось донести до аудитории всю глубину этих разногласий, весь трагизм ситуации, сложившейся в партии… Я был поражен тем, что оппозиция не понимала, насколько она слаба. Она недооценивала значение своего поражения и не хотела извлекать из него уроки. В то время как большинство под предводительством Сталина и Бухарина готовило поголовное исключение оппозиционеров из партии, последние пытались достичь компромисса и надеялись на товарищеское соглашение с оппонентами. Вне всякого сомнения, эта робкая тактика явилась одной из причин поражения оппозиции, существенно ослабив эффективность ее борьбы» (Ciliga A The Russian Enigma. L, 1979, p. 7–8. Впервые книга А. Цилиги, получившая в английском издании название «Российская загадка», была опубликована на французском языке под заглавием «В стране великой лжи».).

Так продолжалось вплоть до конца 1927 г. Пробудившись к активным действиям после провала политики бюрократии в Китае, оппозиция сформулировала свою платформу к XV съезду партии. В ответ последовал типичный маневр аппаратчиков. На подпольную типографию, в которой оппозиционеры были вынуждены печатать платформу, был совершен налет ГПУ, которое сразу выявило среди организаторов типографии «врангелевского офицера», якобы связанного с заграничными контрреволюционерами. И хотя «офицер» оказался агентом-провокатором из ГПУ, этот эпизод был в полной мере использован сталинистами для дискредитации оппозиции. Испытывая растущее давление со стороны аппарата, оппозиция решила снова напрямую обратиться к массам: ее представители выступали на всевозможных митингах и партийных собраниях; 7 ноября 1927 г. на демонстрациях, посвященных юбилею Октябрьской революции, они развернули собственные лозунги. Они, наконец, подняли вопрос о публикации завещания Ленина. Однако было уже слишком поздно. Рабочие массы погружались в политическую апатию, и разногласия оппозиции с правящей группой вряд ли могли взволновать их. Это понимал и сам Троцкий. В отличие от Зиновьева, ослепленного в тот момент короткой вспышкой оптимизма, он видел, что массы устали от борьбы, что они скорее поддадутся сталинским обещаниям построить социализм в отдельно взятой России, чем воспримут призывы к новым политическим потрясениям.

Но, как бы то ни было, сама оппозиция оказалась неспособной четко сформулировать революционную альтернативу. Об этом свидетельствует умеренность лозунгов, с которыми оппозиционеры вышли на ноябрьскую демонстрацию — «долой устряловщину», «недопустим раскола» и т. д. В то время, когда контрреволюция захватывала партию Ленина, они говорили о «единстве партии»! Сталинисты не были столь умеренными. Во время демонстрации 7 ноября их головорезы избивали оппозиционеров, а затем последовало исключение Троцкого и Зиновьева из партии. Маховик чисток, арестов, ссылок, наконец, убийств представителей прежней пролетарской партии большевиков начал набирать обороты.

Хуже всего было то, что репрессии деморализовали оппозицию. Почти сразу же после исключения Троцкого и Зиновьева, «объединенная оппозиция» распалась. Первым выпало самое слабое звено: унизительно капитулировали, признавая свои «ошибки» и умоляя о восстановлении в партии, Зиновьев, Каменев и большинство их сторонников. Тогда же капитулировали многие правые троцкисты.[32]

Расправившись с левыми, Сталин открыл огонь по своим союзникам на правом фланге партии — Бухарину и его сторонникам, которые открыто благоволили частному капиталу и кулакам. Столкнувшись с рядом экономических проблем, в частности, «товарным голодом», и заботясь, прежде всего, об усилении военной мощи России в преддверии новых империалистических войн, Сталин неожиданно осуществил «левый поворот», означавший быструю индустриализацию и «ликвидацию кулачества как класса», т. е. насильственную экспроприацию верхних и средних слоев крестьянства.

Сталинский «левый поворот», который сопровождался борьбой с «правым уклоном», явился еще одним фактором, обусловившим распад оппозиции. Многим оппозиционерам, для которых индустриализация была ключом к построению социализма, легко могло показаться, что Сталин принял их программу. Такие троцкисты, как Преображенский, теперь настойчиво убеждали своих товарищей вернуться под крыло партийного руководства. Такова была политическая судьба теории «первоначального социалистического накопления».

События 1927–1928 гг. явственно обозначили исторический переломный момент: сталинизм одержал окончательную победу, покончив с любой оппозицией в партии. Теперь не оставалось никаких препятствий для реализации программы, вытекавшей из сущности сталинизма — создания военной экономики на основе более или менее монолитного государственного капитализма С этого момента можно констатировать смерть большевистской партии, ее тотальное слияние с государственно-капиталистической бюрократией. Следующим шагом сталинистов было установление полного господства в Коммунистическом Интернационале и его окончательное превращение в инструмент внешней политики России. Одобрив теорию «социализма в одной стране» на VI Конгрессе в августе 1928 г., Коминтерн, как Второй Интернационал в 1914 г., подписал свой смертный приговор. Впрочем, агония отдельных коммунистических партий за пределами России затянулась до середины 1930-х гг., завершившись подавлением местных левых оппозиций и принятием позиции национальной «самообороны» накануне новой мировой бойни.

Разрыв левых коммунистов с Троцким

Сегодня историческая дистанция позволяет нам дать ясную оценку событиям 1927–1928 гг. Однако в те годы вопрос об их сущности и значении был предметом горячих споров в оппозиционных кругах. Основная полемика развернулась между Троцким и «демократическими централистами». Троцкий, обрушившийся на «децистов» с критикой их «ультралевых сектантских» ошибок, относился к этой полемике самым серьезным образом, что, по видимому, объяснялось растущим влиянием этой группы на его последователей.

Группа «Демократического централизма» вела борьбу с бюрократизмом в партии и государстве с 1919 г. Изгнанные из «объединенной оппозиции», «децисты» представили XV съезду партии собственную платформу, за что немедленно были исключены из ВКП(б). В 1929 г. Мясников писал во французской газете «Уврие коммюнист», что этот текст — т. н. «Платформа 15-ти»[33] — свидетельствует об эволюции «децистов» Сапронова к позициям его «Рабочей группы»: «В основных своих положениях, в оценке сущности государства в СССР и представлениях о рабочем государстве, программа 15-ти очень близка идеологии „Рабочей группы“.

На первый взгляд, между платформами „децистов“ и „объединенной оппозиции“ нет резких различий. Конечно, „децисты“ в более решительной манере ставят вопросы о диктаторских порядках на заводах, росте безработицы, угасании пролетарских Советов, деградации внутрипартийной жизни, катастрофических результатах политики „социализма в одной стране“ на международном уровне. Но в то же время они по-прежнему не выходят за рамки требования радикальных реформ: в их платформе поддерживается призыв к ускорению темпов индустриализации и предлагается ряд мер, направленных на возрождение партии и установление пролетарского контроля над государством и экономикой. „Децисты“ нигде не призывают к созданию новой партии или открытой борьбе против государства.

Тем не менее, в их платформе заметно стремление вскрыть сущность проблемы государства. Опираясь на марксистскую идею о том, что нельзя целиком полагаться на государство как инструмент пролетарской революции, „децисты“ предупреждают об опасности полного отрыва государства от рабочего класса. Более того, они указывают, что нет ничего социалистического в государственной собственности как таковой:

„… Сохранение пролетарской диктатуры является единственным условием, необходимым для того, чтобы обеспечить нашим госпредприятиям развитие в сторону социализма. Только низвержение этой диктатуры ил и ее перерождение может изменить направление их развития. В этом смысле, в обшей системе нашего хозяйства они являются подлинной базой нашего социалистического строительства, но это не значит, что они уже социалистические. […] Называть социализмом (хотя и плохим) такие формы организации производства, при которых рабочая сила осталась товаром, — это значит заниматься пошлейшим приукрашиванием действительности, только дискредитирующим социализм в глазах рабочих; объявлять решенной ту задачу, которая еще стоит перед нами, — объявлять нэп социализмом“ (Архив Троцкого: Коммунистическая оппозиция в СССР, 1923–1927. Т. 3. М., 1990. С. 200–201.).

Короче говоря, без политического доминирования пролетариата, экономика, включая ее государственный сектор, может развиваться только в направлении капитализма. Этого так и не понял Троцкий, для которого сохранение национализированной собственности само по себе являлось гарантией пролетарского характера государства. Наконец, в отличие от „объединенной оппозиции“ „децисты“ гораздо яснее сознавали неминуемое приближение Термидора. В их платформе говорится о том, что окончательная ликвидация партии сталинской фракцией будет означать конец пролетарской диктатуры в России:

„Бюрократизация партии, перерождение ее правящих верхов, слияние руководящего партией аппарата с бюрократическим государственным аппаратом, уменьшение удельного веса в ее жизни рабочей ее части, применение во внутрипартийной борьбе воздействия государственного аппарата, — все это показывает, что ЦК в своей политике зажима партии перешел уже ту границу, за которой начинается ликвидация партии и превращение ее в подсобный аппарат государства.

Если бы эта ликвидация была доведена до конца, то это означало бы конец диктатуры пролетариата в СССР. Партия есть авангард и главное орудие классовой борьбы пролетариата. Без нее невозможна ни его победа, ни сохранение его диктатуры“ (там же, с. 183).

Таким образом, несмотря на то, что в „Платформе 15-ти“ недооценивалась глубина капиталистического перерождения СССР, „децисты“, по крайней мере, значительная их часть, были лучше подготовлены к тому, чтобы быстро сделать необходимые выводы из поворотных событий 1927–1928 гг. После того, как оппозиция была задушена Сталиным методами государственного террора, от большевистской партии, по словам „дециста“ В. Смирнова, не оставалось ничего, кроме „гниющего трупа“. Дальше защищать существующий режим не имело никакого смысла. Именно против этой идеи ополчился Троцкий в своем письме „децисту“ Бородаю „Наши разногласия с ДЦ“:

„Ваши харьковские единомышленники, как мне сообщают, обратились к рабочим с воззванием, построенным на той ложной мысли, что Октябрьская революция и диктатура пролетариата уже ликвидированы. Воззвание это, ложное по существу, причинило величайший вред оппозиции“ (Троцкий Л. Д. В чем разногласия с ДЦ, ук. соч., с. 225–226).

[31] В истории «децистов» и других левых течений в России остается много не проясненных вопросов, требующих дальнейшего изучения. Сочувствующий ИКТ Ян вел обширное исследование российских левых коммунистов, в частности группы Сапронова, которая, по его убеждению, играла важную роль. К сожалению, преждевременная смерть Яна в 1997 г. не позволила ему довести этот труд до конца. В настоящее время ИКТ пытается продолжать работу Яна по нескольким направлениям и надеется, что возрождение пролетарского политического сообщества в России будет способствовать дальнейшему развертыванию исследований в этой области.

[32] Это был не первый случай, когда оппозиционеры примирялись с правящим режимом. В свое время заявили об отказе от всякой оппозиционной деятельности лидеры «Рабочей оппозиции» Медведев, Шляпников и Коллонтай, вдова Ленина Крупская и даже такой решительный левый коммунист и «децист», как Осинский.

[33] За пределами России «Платформа 15-ти» была впервые опубликована итальянскими левыми коммунистами, издававшими в конце 1920-х гг. журнал «Risveglio Comunista». На немецком и французском она появилась в конце 1928 г. под заголовком «А la Veille de Thermidor, Revolution et Contre-revolution dans la Russie des Soviets, Plateforme de I'Opposition de Gauche dans le parti Bolshevique (Sapranov, Smirnov, Obhorin, Kalin, etc)». ИКТ планирует в ближайшее время опубликовать английский перевод платформы.