Левые коммунисты в России. 1918-1930-е гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Предметом исследования в предыдущей статье были первые серьезные дискуссии в РКП(б) о курсе новой пролетарской власти. Особое внимание уделялось полемике, инициированной левыми коммунистами, в ходе которой высказывались предостережения о возможности возникновения государственного капитализма в России и опасности бюрократического перерождения революции. Пик дискуссий пришелся на начало 1918 года. В течение следующих двух лет Советская Россия вела ожесточенную борьбу с империалистическими интервентами и внутренней контрреволюцией. В тяжелейших условиях гражданской войны партия, отодвинув разногласия на второй план, сплотила стой ряды. И большинство рабочих и крестьян — хотя их положение с каждым днем ухудшалось — выступило в защиту Советской власти против эксплуататорских классов, пытавшихся вернуть утраченные привилегии.

Программа, принятая VIII съездом в марте 1919 года (см. «International Review», № 95), отразила стремление к единению, возобладавшее в партии, сохранив при этом радикальный дух первых дней революции. Дело в том, что левые течения — главные инициаторы дискуссии 1918 года — еще имели значительное влияние в партии. Во всяком случае, у левых коммунистов с их радикализмом не было непреодолимых разногласий с признанными партийными вождями вроде Ленина и Троцкого, ассоциировавшимися с официальной позицией государства. И действительно, некоторые левые коммунисты — такие, как Радек и Бухарин — постепенно отходили от прежних критических позиций, так как в чрезвычайных мерах военного коммунизма, вызванных гражданской войной, они увидели начало подлинного коммунистического переустройства (см. статью о Бухарине в «International Review», № 96).

Но не все левые коммунисты с такой легкостью удовлетворились широкомасштабной национализацией и практически полным исчезновением денежных форм в период военного коммунизма — бюрократические злоупотребления, об опасности которых они предупреждали в 1918 году, не только продолжались, но и усилились в период Гражданской войны, в то время как «противоядие» — органы пролетарской демократии — ослабевало с каждым днем: военные нужды отодвинули принципы рабочей демократии на второй план, а большинство сознательных рабочих, составлявших ее главную социальную базу, было рассредоточено по фронтам Гражданской войны. В 1919 году вокруг Н. Осинского, Т. Сапронова, В. М. Смирнова и других сформировалась группа «демократического централизма»; она боролась, главным образом, с бюрократизмом в Советах и партии. Эта группа была тесно связанна с «военной оппозицией», которая вела подобную же борьбу в армии. Группа «демократического централизма» окажется одной из самых стойких среди принципиальных оппозиций внутри большевистской партии.

Пока приоритетной задачей партии являлась защита советского режима от внешних и внутренних врагов, партийные разногласия не выходили за определенные рамки. Во всяком случае, поскольку сама партия еще оставалась горнилом революционной мысли, ее организационная структура позволяла вести живые внутрипартийные дискуссии.

Окончание Гражданской войны в 1920 году решающим образом изменило ситуацию. Экономика была разрушена до основания. Голод и болезни в путающих масштабах распространялись по стране. Особенно тяжелым оказалось положение городов — эти нервные узлы революции были доведены до такого уровня социальной дезинтеграции, когда отчаянная ежедневная борьба за выживание легко могла перевесить все прочие соображения. Социальная напряженность, до тех пор сдерживаемая необходимостью объединения против общего врага, начала прорываться на поверхность, и в этой ситуации жесткие методы военного коммунизма только обостряли ее. Крестьян все больше раздражала политика хлебных реквизиций, введенная для того, чтобы накормить голодающие города; рабочие все меньше готовы были мириться с военной дисциплиной на заводах. Наконец, товарные отношения, которые в принудительном порядке были приостановлены государством — но материальные основы которых остались нетронутыми, — все более настойчиво стучались в дверь: «черный рынок», расцветший при военном коммунизме, лишь незначительно смягчал это растущее напряжение в экономике. Оказывая одновременно разрушительное воздействие на социальную структуру.

Важнее всего отметить, что развитие международной ситуации не принесло особого облегчения российским рабочим. 1919 год стал кульминационным пунктом международного революционного процесса, исход которого должен был решить судьбу Советской власти в России. Но в том же году потерпели поражение восстания пролетариата в Германии и Венгрии, с которыми связывали свои надежды большевики, а в Великобритании и США массовые забастовки так и не перешли в фазу политического наступления. В Италии в 1920 году революционное разрешение кризиса было умело заблокировано изоляцией рабочих на оккупированных ими заводах, а в Германии, стране, от которой больше всего зависела судьба мировой революции, пролетариат уже в ходе Капповского путча вынужден был перейти к обороне. В том же году попытка прорвать блокаду Советской России штыками Красной Армии, брошенной против Польши, потерпела полный провал. К 1921 году — особенно после поражения «Мартовской акции» в Германии (см. «International Review», № 93) — самые прозорливые революционеры начали понимать, что революционное наступление угасает, хотя в то время еще нельзя было утверждать, что эту тенденцию невозможно обратить вспять.

В то время Россия напоминала перегретый паровой котел: страна стояла на пороге социального взрыва. К концу 1920 году волна крестьянских восстаний захлестнула Тамбовскую губернию, Среднее Поволжье, Украину, Западную Сибирь и другие области. Главным требованием повстанцев было свертывание режима реквизиций и предоставление крестьянам права самим распоряжаться продуктами своего труда. Масла в огонь подлила демобилизация Красной Армии: масса вооруженных крестьян возвращалась в родные деревни и пополняла ряды потенциальных повстанцев. Как мы увидим ниже, в начале 1921 года повстанческие настроения охватили и рабочих Петрограда, Москвы… и Кронштадта — городов, которые являлись очагами Октябрьского восстания.

На фоне разрастающегося общественного кризиса расхождения среди большевиков рано или поздно должны были достигнуть критической отметки. Большевики были едины в убеждении, что без победы революции в мировом масштабе пролетарская диктатура в России обречена — это фундаментальное положение по-прежнему признавали все течения в партии, хотя и с различными нюансами. В то же время, поскольку Советская Россия рассматривалась как стратегический бастион, завоеванный армией международного пролетариата, все сходились на том, что необходимо временное закрепление в этом бастионе, что ставило на повестку дня восстановление разрушенного хозяйства и налаживание нормальной общественной жизни. Предметом разногласий были методы, которые Советская власть может и должна использовать для того, чтобы не свернуть с верного пути и не уступить натиску враждебных классовых сил внутри России и за ее пределами. Восстанавливать экономику было жизненно необходимо — вопрос заключался в другом: каким образом Советская власть сможет реализовать эту цель, оставаясь при этом пролетарской по содержанию. В 1920-м и начале 1921 гг. разногласия, существовавшие в большевистской партии по данному вопросу, сфокусировались в так называемой «дискуссии о профсоюзах».

Троцкий и милитаризация труда

На самом деле споры начались еще в конце 1919 года, когда Л. Д. Троцкий огласил предложения по восстановлению разрушенной промышленной и транспортной системы России. Достигнув впечатляющих успехов в качестве организатора Красной армии во время Гражданской войны, Троцкий обратился теперь к проблеме восстановления экономики. Он предложил использовать для ее решения методы военного коммунизма (хотя первоначально колебался и рассматривал совершенно иной подход): это означало введение полной милитаризации труда, необходимой для того, чтобы собрать расстроенные ряды рабочего класса, которому грозило вырождение во множество разрозненных индивидов, живущих мелкой торговлей, воровством или возвращающихся в деревню и сливающихся с крестьянской массой. Впервые Троцкий сформулировал свои взгляды в «Тезисах о переходе от войны к миру» («Правда», 16 декабря 1919 г.) и впоследствии защищал их на IX съезде партии в марте-апреле 1920 года: «Рабочая масса не может быть бесформенно-текучей массой, бродячей Русью. Она должна быть прикрепляема, перебрасываема, назначаема, командируема». Повинных в трудовом дезертирстве нужно отправлять в штрафные батальоны или трудовые лагеря. На заводах следует установить военную дисциплину. Как и Ленин в 1918 году, Троцкий превозносил преимущества единоначалия и «прогрессивные» аспекты «тейлористской системы». Что касается профсоюзов, то они должны полностью подчиниться государству:

«Строящемуся социалистическому государству профессиональные союзы нужны не для борьбы за лучшие условия труда — это есть задача общественной и государственной организации в целом, — а для того, чтобы организовать рабочий класс в производственных целях, воспитывать, дисциплинировать, распределять, группировать, прикреплять отдельные категории и отдельных рабочих к своим постам на определенные сроки, — словом, рука об руку с государством, властно вводить трудящихся в рамки единого хозяйственного плана». (Троцкий Л. Д. Терроризм и коммунизм. Глава «Милитаризация труда»)

Взгляды Троцкого, несмотря на то, что поначалу Ленин в основном их поддержал, вызвали решительную критику со стороны многих партийцев — и не только тех, кто традиционно находился на левом фланге. В ответ на критику Троцкий только ужесточил и теоретически оформил свои взгляды. В книге «Терроризм и коммунизм» (по-видимому, задуманной им как ответ не только деятелям вроде Каутского, который является главной полемической мишенью в этом тексте, но и не в меньшей степени оппонентам-большевикам) Троцкий заходит так далеко, что утверждает следующее: принудительный труд имел прогрессивное значение для предшествующих способов производства, таких, как азиатский деспотизм и античное рабство, и, следовательно, утверждать, что рабочее государство не может использовать такие методы в широком масштабе — значит впадать в сентиментализм. Без тени смущения он заявляет, что милитаризация — это специфическая форма организации труда, характеризующая переход к коммунизму: «Основу милитаризации труда составляют те формы государственного принуждения, без которых замена капиталистического хозяйства социалистическим навсегда останется пустым звуком» (там же). Эта работа Троцкого показывает, насколько укоренилось в партии представление о том, что диктатура пролетариата возможна только как диктатура партии — теперь это положение возводилось в ранг теории, и его защита становилась чуть ли не делом принципа:

«Нас не раз обвиняли в том, что диктатуру Советов мы подменили диктатурой партии. Между тем можно сказать с полным правом, что диктатура Советов стала возможной только посредством диктатуры партии: благодаря ясности своего теоретического сознания, и своей крепкой революционной организации партия обеспечила Советам возможность из бесформенных парламентов труда превратиться в аппарат господства труда. В этой „подмене“ власти рабочего класса властью партии нет ничего случайного и нет по существу никакого подмена. Коммунисты выражают основные интересы рабочего класса. Вполне естественно, если в тот период, когда история ставит эти интересы в полном объеме в порядок дня, коммунисты становятся признанными представителями рабочего класса в целом» (там же).

Излишне говорить о том, как далеки эти рассуждения от Троцкого образца 1905 года — тогда он определял Советы как органы власти, которые преодолевают буржуазные парламентские формы; как далеки они от идей ленинской работы «Государство и революция», написанной в 1917 году, и от большевистской практики в октябре, когда идея захвата власти партией была скорее неосознанной уступкой парламентаризму, чем разработанной теорией — тогда, во всяком случае, большевики проявляли готовность к сотрудничеству с другими социалистическими партиями. Теперь же Коммунистическая партия наделялась «историческим правом» на осуществление пролетарской диктатуры, «даже если эта диктатура приходила во временное противоречие с сиюминутными настроениями рабочей массы» (речь Троцкого на X съезде партии).

То обстоятельство, что эта дискуссия вращалась, по сути, вокруг вопроса о профсоюзах, может показаться странным, если принять во внимание, что возникновение новых форм рабочей самоорганизации в России (фабрично-заводских комитетов, советов и т. д.) сделало профсоюзный тип объединения устаревшим — вывод, в которому уже пришли многие коммунисты индустриальных стран Запада, где профсоюзы прошли долгий путь бюрократического перерождения и интеграции в капиталистический строй. Тот факт, что профсоюзы оказались в центре партийной дискуссии 1920 года, отчасти объясняется «отсталостью» России, страны, в которой буржуазия не успела создать разветвленный государственный аппарат, способный интегрировать профсоюзы в качестве инструментов обеспечения классового мира. Поэтому далеко не все профсоюзы, созданные до или даже в ходе революции 1917 года, представляли собой органы буржуазии; имела место ярко выраженная тенденция формирования индустриальных союзов, более или менее пролетарских по своему содержанию.

Как бы то ни было, корни разногласий в дискуссии, спровоцированной Троцким, уходили гораздо глубже. В сущности в ней шла речь об отношениях между пролетариатом и государством в переходный период. Главный вопрос был таков: может ли пролетариат, уничтожив старое буржуазное государство, полностью отождествить свои интересы с новым «пролетарским» государством? Иначе говоря: следует ли рабочему классу отстаивать самостоятельность собственных классовых органов, даже если это противоречит требованиям государства.

Нужно отдать должное позиции Троцкого — он давал четкий ответ: да, пролетариат должен идентифицировать себя с «пролетарским государством» и даже полностью подчиниться ему (как и собственно пролетарская партия, которая должна играть роль инструмента нового государства. Из его теории принудительного труда как метода построения коммунизма видно: Троцкий, к сожалению, в значительной степени утратил понимание того, что составляет отличительную особенность пролетарской революции и коммунизма; он забыл основополагающий принцип, в соответствии с которым новое общество может возникнуть только в результате самоорганизованной и сознательной деятельности самих пролетарских масс. Его рецепты по восстановлению хозяйства только ускорили бы бюрократическое перерождение, к тому времени уже грозившее поглотить реальные формы пролетарской самодеятельности, включая саму партию. Таким образом, другим течениям в партии пришлось выразить классовую реакцию на угрожающие тенденции, содержащиеся в идеях Троцкого, а также на принципиальные опасности, с которыми столкнулась сама революция.

«Рабочая оппозиция»

Вопрос о профсоюзах породил множество позиций и группировок. Это свидетельствует о том, что дискуссию питали более глубокие разногласия. Комментируя ход «дискуссии о профсоюзах», Ленин писал: «Партия больна. Партию треплет лихорадка» («Партийный кризис»//Правда, 21 января 1921 г.). Сам Ленин представлял только одну из многих группировок — т. н. «платформу десяти». В то же время «демократические централисты» и группа Игнатова имели собственные позиции; Бухарин, Преображенский и прочие пытались создать «буферную группу» и т. д. Однако в этом разнообразии группировок, кроме группы Троцкого, особенно выделялись позиции Ленина и «Рабочей оппозиции», возглавляемой Коллонтай и Шляпниковым.

«Рабочая оппозиция», вне всякого сомнения, выражала пролетарскую реакцию на теоретическое оправдание Троцким бюрократизации, дошедшее до апологии принудительного труда, и на бюрократические извращения, разъедавшие пролетарскую власть на практике. Поэтому ни демагогии, ни пустого фразерства не было в словах Коллонтай, когда в брошюре «Рабочая оппозиция» (написанной к X съезду РКП(б) в марте 1921 года) она отмечала:

«Простое и ясное для каждого рабочего-практика положение… упускается из виду нашими верхами. Коммунизм нельзя декретировать. Его можно лишь творить живым исканием, временами ошибками, но — творчеством самого рабочего класса».

«Рабочая оппозиция», в частности, не соглашалась с действиями властей по установлению на заводах диктатуры управленцев, приводившими к тому, что положение промышленного рабочего все более походило на дореволюционное. Возражая против избыточного использования старых специалистов и практики единоначалия, группа защищала принцип коллективного рабочего управления предприятиями.

«Рабочей оппозиции» также удалось вскрыть суть более общей проблемы, касавшейся характера отношений между рабочим классом и Советским государством. Для Коллонтай этот вопрос был ключевым:

«… Кому осуществлять творчество диктатуры пролетариата в области хозяйственного строительства? Органам ли классовым по составу, непосредственно, жизненными нитями связанным с производством, т. е. производственным союзам или же советским аппаратам, оторванным от непосредственной, живой хозяйственно-производительной деятельности, к тому же смешанным по своему социальному составу? В этом корень расхождения. Рабочая оппозиция стоит за первое. Верхи нашей партии, как бы ни разошлись их тезисы в отдельных менее существенных пунктах, в трогательном единении стоят за второе»

Ниже Коллонтай развивает это положение о гетерогенной социальной ироде Советского государства:

«Партии, стоящей во главе смешанного по социальному составу советского государства, приходится волей-неволей считаться и с запросами „хозяйственного мужичка“, с его мелкособственническими замашками и отвращением к коммунизму, и с многочисленным слоем мелкобуржуазных элементов прежней, капиталистической России, всяких скупщиков, посредников, мелких торговцев, приказчиков, хозяйчиков, ремесленников и мелких чиновников, которые быстро приспособились к советским органам. Это они-то, главным образом, и заполняют советские учреждения, являясь „агентами“ Наркомпрода, заведующими снабжениями армии, юркими „практиками“ в личных главках и центрах… Именно этот слой, широко разлитый по советским учреждениям, слой мелкой буржуазии, мещанства с его враждебностью к коммунизму, приверженностью к косным нравам прошлого, с отвращением страхом к революционным действиям, и разлагает наши советские учреждения, внося туда дух, совершенно чуждый рабочему классу».

Таким образом, Коллонтай проницательно подметила — хотя и недостаточно осмыслила — тот факт, что Советское государство само по себе не спорно стать творческой силой, созидающей новое общество: во-первых, его (Бывает необходимость примирять интересы рабочего класса и других социальных слоев, во-вторых, ноше государство не обладает иммунитетом от вируса бюрократии. Однако приведенные выше цитаты выдают и существенную слабость позиции Коллонтай и ее единомышленников. В полемике против «Рабочей оппозиции» Ленин заклеймил ее как мелкобуржуазное, анархистское и синдикалистское течение. Это было неверно: несмотря на все недостатки, группа в подлинно пролетарском ключе ставила вопрос об опасностях, таящихся внутри Советского государства. С другой стороны, обвинение в синдикализме нельзя рассматривать как полностью лишенное оснований. Синдикализм «Рабочей оппозиции» проявился в приписывании профсоюзам главной роли в процессе коммунистического преобразования общества, а также в предложении передать управление экономикой в ведение «Всероссийского съезда производителей». Как было сказано, русская революция продемонстрировала, что рабочий класс уже изжил профсоюзную форму организации; в новую эпоху, эпоху упадка капитализма, профсоюзы становятся силой исключительно консервативной. Российские профсоюзы определенно не являлись гарантией от бюрократизма и от лишения пролетариата средств организационного самовыражения. Действительно, значение фабзавкомов, возникших в 1917 г., было сведено на нет в основном через их включение в профсоюзный аппарат и, соответственно, интеграцию в государство. Стоит также отметить, забастовки рабочих Москвы и Петрограда, проходившие как раз в то время, когда шла «дискуссия о профсоюзах», еще раз показали, что профсоюзы как форма самодеятельности рабочих совершенно изжили себя: чтобы отстоять свои насущные интересы, московские и питерские рабочие обратились не к профсоюзам, а к методам пролетарской борьбы, характерным для новой эпохи — спонтанные забастовки, ассамблеи, выборные забастовочные комитеты, члены которых подлежали отзыву по первому требованию рабочих, массовые делегации на другие заводы и т. д. Преувеличение роли профсоюзов выдавало полное разочарование участников «Рабочей оппозиции» в Советах — самых важных пролетарских учреждениях, объединяющих рабочих всех профессий и отраслей и способных решать как экономические, так и политические задачи революции.[25] Пожалуй, это было самым слабым местом в позиции группы Коллонтай. Слепота в отношении исторического значения рабочих советов закономерно вела к недооценке примата политики над экономикой в процессе пролетарской революции. Рабочая оппозиция настолько сосредоточилась на проблеме управления хозяйством, что чуть ли не предлагала развести функции государства (политика) и «съезда производителей» (экономика). Между тем, в рамках диктатуры пролетариата рабочее управление экономическим аппаратом не является самоцелью — это только один из аспектов политического господства пролетариата над обществом. Ленин подверг справедливой критике «Рабочую оппозицию» за ее идею «съезда производителей»: эта идея применима скорее к будущему коммунистическому обществу, в котором исчезнут классы, и все его члены будут производителями. Действительно, цитированный документ Рабочей оппозиции наводил на мысль, что в России можно достичь коммунизма благодаря правильному решению проблему правления экономикой. Примечательно, что в тексте Коллонтай почти не обсуждаются перспективы мировой революции. У группы, кажется, вообще не было отчетливой позиции по проблемам международной политики РКП(б). Было бы неверным считать взгляды Коллонтай и ее сторонников не более чем анархическим уклоном, однако в определенной степени «Рабочая оппозиция» действительно испытала на себе влияние синдикалистской идеологии, что обуславливало слабость ее позиции.

Позиция Ленина в «дискуссии о профсоюзах»

Как мы уже отмечали, Ленин видел в «профсоюзной дискуссии» симптом серьезной болезни партии. Он даже считал, что в тяжелейшей ситуации, в которой оказалась страна, партии следовало бы вообще запретить оказавшуюся столь острой полемику вокруг вопроса, который «по объективным условиям не может стоять на первом месте» (Отчет о политической деятельности ЦК РКП(б) 8 марта//ПСС, т. 43, с. 15). Особенно Ленин был недоволен Троцким, который, спровоцировав «дискуссию о профсоюзах», действовал, по его мнению, как безответственный фракционер. Вероятно, более всего Ленин опасался, что явный внутрипартийный кризис только усугубит разрастающийся кризис и распад российского общества; возможно, он чувствовал при этом, что настоящий корень проблемы кроется в чем-то другом.

Здесь нас интересует, прежде всего, ленинский подход к определению классовой природы Советского государства, намеченный им в ходе рассматриваемой дискуссии. Вот как он ставил вопрос в выступлении перед собранием делегатов-коммунистов в конце 1920 г.:

[25] В статье «Большевистская оппозиция Ленину: Г. И. Мясников и „Рабочая группа“» П. Аврич показывает, что Мясников, не принадлежавший ни к одной из оформленных группировок в рассматриваемой дискуссии, пришел к выводам, во многом сходным с нашими: «Мясников, напротив, считал, что Советы сделали профсоюзы бесполезными. Советы, утверждал он, являлись революционными, а не реформистскими органами. В отличие от профсоюзов, они включали в себя не просто тот или иной профессиональный или отраслевой сегмент пролетариата, но „всех поголовно рабочих“, по „производственному признаку“, а не по профессиональному. Поэтому Мясников призывал распустить все профсоюзы, а также Советы Народного Хозяйства, разъедаемые „бюрократизмом и канцелярщиной“; управление промышленностью, по его мнению, следовало передать рабочим Советам» (источник Аврича: Партия и союзы/Под ред. Г. Е. Зиновьева. 1921).