И я гоню между деревьями, мимо статуй Эрота и Артемиды, туда, на лужайку, к самому большому в мире барбекю. Мы разрываем мясо и впиваемся в сочную мякоть.
— Штанине придется прекратить трахаться, — говорю я, видя, как этот семнадцатилетний парень выходит, шатаясь, из кустов, подтягивая золотистые брюки, за которые и получил свое прозвище. — Он уже еле ноги передвигает.
Он, ухмыляясь, поднимает восемь пальцев.
— Сегодня восемь? — спрашиваю я, махая ему куском дымящейся свинины. — Ага, теперь отдохнуть.
Оставив «харлей-дэвидсон» следующему, кто хочет покататься, мы пошли обратно к бассейну, где вокруг на столах стоят банки, бутылки, сигареты, сигары, таблетки — от пуза.
— О-о, детка! Детка!
У Курта такой вид, будто он сейчас скажет что-то очень важное для выживания вида хомо сапиенс, но глаза у него стекленеют, и он откидывается на топчане, уронив сигару на живот. Когда она прожигает ему футболку, он с визгом катится в бассейн.
— А, Ник! Мой старый приятель Ник Атен! — Это Боксер, великан с прилипшей на лице широкой дружелюбной улыбкой и волосами, как у одуванчика, уронил мне на плечо тяжелую лапу. — Как жизнь?
— Отлично, Боксер.
— Слушай, Ник, что ты сделал с этим своим другом, Слэттером?
— Слэттер? Мой друг? Да ты шутишь. Дай-ка мне баночку… нет, не «бад», лучше «особое»… Нет, слава Иисусу и его труппе скоморохов, я его уже две недели не видел.
Боксер хихикнул — он уже был хорош.
— Он чертовски странный тип… С ним говорить — как вон с той статуей. Зато татуировки классные. Я бы сделал такие, да они к моему цвету кожи не идут. Слушай, Ник, друг, вот как-нибудь протрезвимся… Ты тогда сходишь со мной и Джонатаном и этим… как его зовут… еще патронов добыть для «Калашникова»? Слушай, я и не думал, что смогу такое слово выговорить, я хорошо принял… ка-лаш-ни-ков. Не, серьезно… если твоя дама тебя отпустит…
И он хихикнул снова, потрепав меня по голове своей дружеской, но все равно здоровой лапой.
Сара улыбнулась:
— Только если на этот раз ты за ним приглядишь. Я бы не назвала остановку на трое суток в ближайшем баре, как в тот раз, эффективной экспедицией для пополнения запасов.
— Да если бы тогда Курт не уронил сигару на заднее сиденье машины и не устроил пожар, мы бы в тот же день вернулись… А, вот и Джонатан. Чего у нас на этот раз? Ник, пригнись! Он тебе в голову целит!
Джонатан вылез из «порше» с полной футболкой яблок и стал кидать их в меня, как ручные гранаты. Они падали с недолетом в бассейн, одно из них влепило по голове, как Ньютону, парню, который целовался с девушкой. Они даже не заметили.
Джонатан с диким смехом прыгнул в пруд. И вынырнул с криком:
— Отличный способ стирать одежду! А теперь — в центрифугу на отжим!
Он вылез из бассейна и завертелся по газону, разбрасывая брызги с протянутых рук.
Мы с Сарой сидели рядом, глядя, как он веселится. Небо над головой становилось темно-синим — солнце опускалось к холмам. Музыка колотилась в воздухе. От стены до стены шли разговоры, смех, еда, питье. Двое хулиганов клали друг другу руки, голые семнадцатилетние девчонки бегали среди деревьев, Саймон набрал в рот виски и брызнул на барбекю. Оно полыхнуло синим, и ему припалило брови. Он брызнул еще раз.
У нас за спиной группа тринадцатилетних мальчишек разрисовывали друг другу щеки и носы боевой раскраской краснокожих, которая сейчас была на пике моды.
Музыка дошла до перехода, и в этом ритме все произнесли речитативом:
НИ ШКОЛЫ!
НИ ПРАВИЛ!
НИ ХРЕНА!
УРРА!
И вдруг музыка прервалась режущей уши тишиной. Пауза и голоса:
— О Господи, опять!