Повседневная жизнь Аравии Счастливой времен царицы Савской. VIII век до н.э. - I век н.э.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Попробуем же определить идентичность некоторых минейцев. Семейство Са'ад хорошо известно: оно достаточно богато, чтобы снаряжать караваны. Оно принадлежит, как и ряд других семейств Ма'ина, к линии родства Аб'амар. Линия эта приводит к субклану 'Аманов ('Аман). Общее число этих субкланов в области Ма'ин весьма велико — от 30 до 40. Поднимаемся еще на пару ступеней: субклан 'Аман входит составной частью в могущественный клан Габа'ан — без сомнения, в царский род, сооружающий башни и куртины в Баракаше. И наконец, примерно два десятка сравнимых по силе и влиянию кланов образуют вершину племени Ма'ин, ныне обосновавшегося в городе Карнав (на месте руин древнего Ма'риба). Ни одна из племенных фракций не дала своего имени городу в качестве его названия, так что мир каждого минейца — его клан и его племя.

На Высоких Землях (на плоскогорье) ступени племенной пирамиды те же самые, только они связаны и с определенной территорией. Так, царство, племенная конфедерация, федерация, само племя, наконец, суть объединения, имеющие четко выраженную территориальную определенность, территориальные границы. Племя входит в более широкий социум, который обозначается тем же самым словом — как «племя»: «ша'аб». Именно первое племя (в более узком смысле) представляет собой наиболее устойчивую и наиболее долговечную ступень пирамиды, но у него нет имени собственного, то есть оно несет на себе название той территории, которую оно заселяет. Некий За'д именует себя «Йафа'ий», так как в Йафа' арендует ферму у «сеньоров Йафа'»; некий Ма'дикариб заявляет, что он — из племени Хавлан (Хавлан — это пункт юго-восточнее Саны); там он роет колодцы с целью орошения земель; Ллиса'ад и его четыре брата зовутся «бакилитами» (из Бакиля), а также «'амранитами» (жителями города 'амран). В противоположность минейцу, член горного племени идентифицирует себя либо по городу, либо по местности, причем возможна и двойная идентификация. Племенная организация, бывшая вполне сложившимся социумом еще в эпоху античности, пролагает себе путь через века с поразительными настойчивостью и последовательностью. Многие древние племена существуют поныне: Бакиль, Хашид, Синхан и др. Некоторые из них мигрировали. К примеру, Бакиль, жившее первоначально западнее нынешней дороги Сана — Саада, переселилось на восток, а племя Хашид продвинулось в противоположном направлении. Имена таких племен, как Хадрамаут и Радман, совпадают с занимаемыми этими племенами территориями.

Итак, южноаравийское общество являет собой пирамиду, каждая из ступеней которой обеспечивает сплоченность целого. На ее вершине — несколько больших благородных семейств. Эти «гранды» проживают по городам, между тем как их богатство проистекает из их имений за чертой города; каких-либо титулов они, видимо, не носят. Монархи — выходцы из этих больших семейств. Они носят высокий титул, но абсолютной властью не пользуются. Им в повседневной работе помогает городской «совет» (из 12 членов в Баракише и из 8 — в Хараме), в важных случаях созывается собрание племени. Эти политические институты издают, во главе с царем, указы, а также установления, имеющие силу закона.

На Высоких Землях племена также образуют свою пирамиду, центром тяжести которой и связующим звеном всей системы выступает город. На каждой ступени — свой фиктивный или действующий орган, ответственный за выполнение обязанностей, возложенных на данную ступень, то есть на данную социальную группу в целом. Среди такого рода обязанностей запомним: снаряжение военных и торговых экспедиций, работы по строительству гидротехнических сооружений и по ирригации, а также, вероятно, отправление культа^{4}. Эта автономия соответствует потребностям страны горной, в которой области обособлены, а пути сообщения трудны. Второй уровень власти (в эпоху близкую к нашей эре) проходит по межплеменной конфедерации, возглавляемой королем (царем) и его баронами («благородными» — «кайл»), советом и ассамблеей конференции. В социальной иерархии ниже благородных располагаются стоящие во главе кланов и племенных фракций нотабли. Они — «клиенты» больших семейств, представителей которых они почитают как своих «сеньоров». На еще более низком уровне — члены кланов и фракций, а на самом низу общества, уже вне племенной пирамиды, — раб ('адам). Он принадлежит не отдельному господину, но — семейству или целому клану; он может владеть землей, работать на ней или в каменоломнях, но у него нет права ни на свободное перемещение, ни на ношение оружия^{5}. К началу нашей эры его судьба не представляется драматичной.

Об этой иерархии свидетельствует характер деятельности различных социальных групп. Благородные поглощены войной или ведением сельского хозяйства в своем домене; члены племен могут посвятить себя торговле или ремеслу. Коммерцией, стало быть, пренебрегает аристократия таких больших племен, как Саба'и Катабан. Минейцы, напротив, на торговле специализируются, что и служит косвенным указанием на то, что они не были на равной ноге с первыми. Несколькими веками спустя земледельческое в основном общество Йемена смотрит презрительно на всякого рода меркантильную деятельность. Возделывание земли, напротив, высоко ценится как средство обеспечения независимости в области производства продуктов питания; торговцы находятся в зависимом от членов племени положении. И в наши дни термин кабили (член племени) совпадает с понятием «земледелец».

Роль и место женщин в южноаравийском обществе трудно очертить. И то и другое представляются более значительными, чем в современном йеменском традиционном обществе, но и там, в древней Аравии, женщины не достигали равенства с положением мужчины. Некоторые тексты (немногочисленные, сказать по правде) упоминают женщин, которые пользуются относительной финансовой независимостью: Абиразад, которая построила одну башню и одно надгробие, правда, с помощью своего мужа и сыновей, но все же в основном на свои собственные денежные средства; или Хальхамад, повелевшая построить дом^{6}. В Карйа аль-Фав, на севере Наджрана, некая женщина жертвует божеству алтарь для воскурения фимиама, украшенный дарственной надписью в его честь, что служит свидетельством ее финансовой состоятельности и социального престижа^{7}. Другие женщины приносят в святилища подобные же дары. Любопытная подробность: в дарственных посвящениях отсутствует упоминание о вкладе в дар мужчины. Другие возводят надгробия и на облицовочной керамической плитке велят, как, например, в Тамне, запечатлеть свои имена в знак верности памяти усопших. Женщины испрашивают, в письменной форме, благосклонность и милости у божеств, причем ожидаемые благодеяния должны излиться на лиц даже и вне семейного круга просительницы. И наконец, некоторые женщины выступают и на общественной арене, но — в виде редкого исключения. Здесь напрасно искать аналогий с царицами Северной Аравии, которые, случалось, вели свои войска в бой: царица Савская явно не из разряда воительниц. Если говорить о южноаравийском обществе в целом, неоспорим вывод: господствующая роль в нем принадлежит мужчине.

Генеалогия ведется по отцовской линии, но одиночные изъятия из правила все же имеются. Феномен, отмеченный у набатейцев, наблюдается и в Южной Аравии. Свидетельством тому — три надписи. В первых двух сабейский царь повелевает включить некое семейство в более широкую племенную группу. Примечательно то, что тексты по именам называют не только мужчин «с их братьями, сыновьями и прочими родственниками», но и женщин — «с их сестрами, дочерьми и прочими родственницами».

В третьей надписи три женщины со своими дочерьми из одного и того же семейства (вкупе они обозначены так: «те, что из семьи Гурхум») торжественно извещают всех о том, что посвящают своим детям, одному мальчику и трем девочкам, четыре статуи — одну мужскую и три женские. То, что публичное заявление об акте дарения легитимизирует переход собственности из рук в руки, — это понятно. Труднее осмыслить то, что женщины и их дочери нечто дарят своим дочерям — как это? Недоразумение, возможно, разрешается тем соображением, что замужняя часть клана Гурхум одаривает ее незамужнюю часть, не вдаваясь в такие подробности, как уточнение степени родства{8}. Примечательно то, что, несмотря на присутствие мальчика в числе одаряемых, все они наречены «дочерьми тех, что из Гурхума». Соответственно тем же текстам, мужчина вполне мог бы проживать в доме своей супруги. Не о пережитках ли матриархата идет речь?

Другой любопытный текст, на этот раз из сочинений Страбона, вроде бы подтверждает догадку о наличии в Южной Аравии его времени матриархальных отношений:

Но можно ли верить Страбону, слишком уж отдаленному от Аравии наблюдателю?

Этнологи проявляют интерес к нравам бедуинских племен Южной Аравии в связи с поисками пережитков генеалогии по женской линии. В полукочевом племени Хумум, обосновавшемся на плато к югу от Тарима^{10}, женщина может иметь внебрачных детей, которые в таком случае носят имя матери или имя своего дяди по материнской линии, а ее внебрачные связи не влекут за собой кару за супружескую измену. Однако ее неверность осуждается, напротив, очень строго, когда ее муж «у очага», то есть дома, не в отлучке. Как бы то ни было, женщины из племени Хумум пользуются большой сексуальной свободой как до заключения, так и после заключения брака. А каковы обычаи в этой области у других йеменских племен? По сообщениям некоторых средневековых путешественников, женщина из племени Сару могла взять себе любовника, когда муж в длительном путешествии; по другим источникам, в ряде деревень было принято, в качестве гостеприимства, предлагать гостю на ночь женщину. Все это, как кажется, указывает на то, что йеменская женщина не была стеснена слишком строгой моралью, что она могла становиться любовницей по собственному выбору и что ее дети оставались под опекой ее брата (как правило, старшего). Нужно ли считать такие обычаи анахронизмом, пережитком доисламского прошлого? В любом случае они характерны для этнических меньшинств.

То же самое следует сказать и об упоминаниях о палиандрии и о временном браке. Халхаман, имея двух мужей (двух братьев?), заказывает постройку дома и оказывает финансовую помощь своим мужьям, уплачивая тысячью монет их долг. Две другие замужние женщины из того же семейства, не имеющие детей, пользуются сексуальными услугами еще одного мужчины, не из числа их мужей, и возносят хвалу богам, когда одной из них удается забеременеть^{11}. Инициатива всего предприятия явно исходит от двух жен, а не от мужа (или мужей?), но идет ли здесь речь о заключении временного брака?

Из этих отрывочных известий трудно вывести с уверенностью какое-либо заключение о свободе нравов в древней Аравии. Может быть, они, сведения, относятся только к исключениям в кочевой среде? Трудно, в самом деле, предположить, чтобы в государствах, подобных Сабе, в главном русле общественной жизни сосуществовали столь различные обычаи^{12}. Несомненно одно: в древнем обществе огромное большинство исчисляет свою родословную по отцовской линии; женщины же, выйдя замуж, принимают имя семьи мужа и переходят жить к нему.

В южноаравийском обществе преобладает сельское хозяйство; чтобы в этом отдать себе отчет, довольно взглянуть на надписи. Сколько текстов, посвященных строительству фермы, окультуриванию поля или насаждению пальмовой рощи! Столкновения между государствами, в общем-то, мало изменяли основные условия жизни крестьянского населения — тяжелой жизни, текущей в русле традиций.

Здесь, на кромке пустыни, паводки задают ритм крестьянской жизни. В их ожидании крестьяне готовят свои поля, умножают работы по установке и восстановлению подъемных затворов шлюзов, водораспределителей, гребней плотин и т. д. Именно крестьяне, никто иной, являют собой тот ресурс рабочей силы, без которого немыслимо сооружение плотин или отражающих стенок, направляющих поток в шлюзовые водонакопители. Паводок на несколько часов собирает все крестьянское население на берегах вади. Ответственный за орошение служащий общины распределяет воду между крестьянскими наделами, пуская ее на каждый из них в течение равного отрезка времени. Ночью время определяется по движению созвездий, днем — по числу шагов по отбрасываемой деревом или столбом тени. Текст на дереве сообщает, что два клана отдают часть своей квоты на воду в зимние месяцы какому-то частному лицу — скорее всего, служащему, ответственному за ирригацию^{13}, который получает тем самым возможность перераспределить полученную им воду в пользу других ее потребителей. Одно из имен таких «хозяев воды» в Нашке (аль-Байда) дошло до нас из III века до н. э.: Вахаб'авам сын Авсима^{14}. В сухие сезоны крестьянами предпринимаются долгосрочные работы. Надписи упоминают, что один колодец вырыт на четверть, другой полностью. Или что вырыто несколько колодцев и над полями построен акведук из глины. Помимо того, проводятся и малые работы — такие, как проведение оросительных канав, канализационных стоков, сооружение водосточных воронок и цистерн. Ремонт гидротехнических сооружений, насаждение пальмовой рощи, нивелирование полей неоднократно служат сюжетом для посвящений богам. Но еще более многочисленны мольбы о ниспослании дождя и о спасении от стихийных бедствий.

В основном крестьяне выращивают зерновые — пшеницу, ячмень и сорго. Зерно, как водится, мелют в муку, из муки пекут пироги. Из сезама получают масло. Только два вида древней пшеницы идентифицировано: это — aethipicum и diccocum^{15}. Чечевица и бобы входят существенной частью в меню. На орошаемых землях крестьяне, как кажется, предпочитают, по большей части, взращивать фруктовые деревья, нежели производить зерновые и овощи. Один текст дает приблизительное представление о пищевых запросах индивида: некто просит своих корреспондентов послать ему две (неизвестные) меры сезама, мешок муки, пять мер соли и чечевицы^{16}. Двумя тысячелетиями позднее те же сельскохозяйственные продукты обозначаются теми же словами: мука всегда называлась «дакык», сезам — «гильгилан» или «гульгулан», соль — «милх» и чечевица — «бильсин».

Самые престижные культуры, как кажется, — это виноград и пальма. Из винограда делают вино. Технология его изготовления и его роль в повседневной жизни остаются неизвестными. В одном тексте говорится о трех сотнях верблюдов, которые нагружены бурдюками с вином двух сортов, предназначенным для рабочих, которые заняты починкой Ма'рибской плотины. Такой ремонт признавался, судя по каравану, делом чрезвычайной важности. Но пока ни один давильный пресс не обнаружен. Пальмовые рощи обычны в оазисах и в их окрестностях. Орошаемые поля Ма'риба и Райбуна и в наши дни нуждаются в очистке от пальмовых пней и корней. Пальма — дерево с многоцелевым применением. Несмотря на свои исключительные твердость и неподатливость в обработке, оно используется в строительстве — особенно крыш, ферм и других хозяйственных помещений. Финики давно уже высоко ценятся; по Плинию, из них гонится вино, приготовляется сорт хлеба, а некоторые племена скармливают их скоту. Возделывание пальмы требует больших забот: разбивают питомники, где растения пересаживаются сначала через год, затем через два года, причем их необходимо через определенные промежутки времени искусственно оплодотворять:

Некоторые крестьяне отдают предпочтение пчеловодству. Мед как всегда был, так и остается поныне, высоко ценимым продуктом. Во многих долинах Хадрамаута неглубокие углубления между скалами дают приют ульям, сооруженным из дерева и глины. В Йасуфе же (в вади Джирдан к югу от Шабвы) в подобного рода впадинах можно обнаружить не только кое-как прикрепленные улья, но и их изображение, выполненное по камню белой краской и подведенное темно-красной чертой. К тому же изображаемый на скале улей с характерной для него здесь башенкой, увенчанной зубчиками, помещается в самое средоточие каких-то черных точек… Приглядевшись, зритель догадывается: да это же пчелы! Художники, каждый на свой вкус, разнообразят картину: один пишет под нарисованным какие-то имена собственные, другой находит для дела полезным добавить еще слово «мед» («за'бас»), третий воспроизводит на камне столь любимых им верблюдов, четвертый предпочитает рисовать пасущихся антилоп и подкрадывающихся к ним охотников^{18}… В другой местности Хадрамаута ульи собираются из деревянных дощечек, скрепленных строительным раствором; в таких ульях — два отверстия, обведенные красной краской; иногда улей декорирован под шахматную доску с красными и белыми полями.

В Хадрамауте нынешние потомки древних пчеловодов под ульи приспосабливают небольшие скальные пещеры, причем используют их в двух различных, но связанных между собой целях: в сравнительно низких и легко доступных пещерах хранятся запасы меда, сами же ульи расположены наверху. В той ясе местности ульи иногда устраиваются в выдолбленных древесных стволах, иногда — в длинных деревянных ящиках. В южноаравийскую эпоху пчеловодство было выгодным промыслом, о чем свидетельствует и Страбон («плодородная страна с множеством ульев»), и Плиний («сабейцы… производят мед и воск»).

Дать обзор развития античного земледелия нелегко. Древнейшей формой земельной собственности была, по-видимому, собственность коллективная: городские и сельские общины владели землей, скорее всего, именно в этой форме. В одном и том же наделе чередовались земли, отведенные под пальмовые рощи, с теми, что отдавались под зерновые. Ряд царских указов в период между IV и II веками до н. э. позволяет проследить тенденцию к постепенному сужению общинной собственности на землю и к расширению прав индивидуальных держателей земельных наделов. Указы, более того, открывают путь и к индивидуальному пользованию пастбищами, хотя община продолжает распределять участки под выпас скота и сохраняет общий контроль над ними. На пороге нашей эры частная земельная собственность, как нам представляется, уже преобладает, при этом правовое различение между возделываемыми землями и пастбищами проводится очень четко. Эти изменения в правовой области отражают глубинную социальную трансформацию^{19}.

Даже грубо приблизительная оценка урожайности, а также доходности различных отраслей сельского хозяйства выходит за пределы возможного. Остается неизвестным и то, внедрялись ли в изучаемый нами период какие-либо новые сельскохозяйственные культуры (культивировалось ли когда-либо в Йемене в сколь-либо широком масштабе, скажем, оливковое дерево?^{20}) и доходили ли до региона какого-либо рода усовершенствования и изобретения в области агротехники. Система орошения посредством сооружения подземных галерей для сбора и вывода на поверхность грунтовых вод была введена в действие до нашей эры, но более точная датировка остается гадательной^{21}: часто называют V век, но достаточных оснований у такого мнения нет.

Скотоводство занимает видное место в сельском хозяйстве. Крестьяне дарят божествам фигурки своих домашних животных и просят доброго здравия для их оригиналов. Чтобы составить список и приблизительно оценить количество домашних животных, следует, как это ни странно, обратиться к повествованиям о войнах Кариб'иля Ватара в VII веке до н. э. Они упоминают большое число захваченных верблюдов и другого скота: 150 тысяч было отогнано у племен к северу от Джауфа, 200 тысяч, включая крупный рогатый скот, ослов и мелкий рогатый скот, — у племен в районе Наджрана. Вообще, мелкий рогатый скот представлен весьма широко в рассказах о войне и прочих грабежах, что и позволяет судить о его высокой значимости. Раскопки в Райбуне (Хадрамаут) показывают, что выращивание мелкого рогатого скота занимало центральное место в экономике района.

Скот, скотоводство часто фигурируют в написанных на нервюрах пальмовых листьев договорах о сдаче внаем. В одном из них говорится: три члена клана Ран'ан сдают внаем три взрослые овцы сроком на один год женщине по имени Бара'; Бара' обязывается ухаживать за животными, а их приплод и их шерсть будут по истечении срока договора поделены между двумя сторонами. Контракт уточняет, что семейство Ган'ан берет на себя риск, связанный с непредсказуемыми обстоятельствами — такими, как болезнь, засуха или бесплодие. Бара' должна будет следить за тем, чтобы овцы не причинили какого-либо ущерба (соседям?) и не были бы сожраны (дикими зверями?); в случае возникновения в связи с ними судебной тяжбы она должна выступать ответчицей. По завершении года взявшая на себя заботу об овцах станет их полной собственницей; что же касается произошедшего от них потомства, то оно будет и в дальнейшем делиться по раз принятой пропорции^{22}. Этот далеко не единичный текст отражает медленное распространение коммандитных договоров в области скотоводства.

Два животных заслуживают особого упоминания. Прежде всего это, конечно, верблюд, незаменимый в караванной торговле, единственной, кто в состоянии преодолевать огромные пустынные пространства со скоростью 300 километров в день. Верблюд наиболее из всех животных представлен в статуэтках из обожженной глины, из камня или из бронзы. Только он один упоминается прямо в посвящениях, только он один имеет многоцелевое назначение.

Лошадь появляется в Южной Аравии гораздо позднее верблюда — никак не ранее второй половины I века н. э. Надписи свидетельствуют о ее медленном распространении: четыре, пять, а потом с десяток лошадей задействованы в боях. Они будут насчитываться десятками в III веке н. э. и — сотнями в войнах IV века.

Сельская местность лучше всего изучена, с точки зрения экономики, в Катабане — благодаря своду землепользования, начертанному на юго-западных воротах Тамны и на утесах среди полей.

В вади Байхан землевладельцы неправомерно расширили обрабатываемые зоны, осваивая пустыри, принадлежащие общине и царскому домену. Указ, изданный царем Йада'абом Зубьяном в III веке до н. э., предписывает прекращение строительства ирригационных сооружений, запрещает возделывание некоторых участков, рытье колодцев и т. д. Другой эдикт сужает права на проведение ирригационных работ, ограничивает использование пастбищ на некоторых землях, принадлежащих одновременно Царю и общине. Утесы, на которых эти тексты высечены, служат на местности вехами упомянутых земель, расположенных на самом краю вади^{23}. Другой указ решает проблему с пальмовой рощей: ей не хватает воды, а чтобы водоснабжение улучшить, требуется проложить каналы по землям другого племени. Во всех случаях землепользование регламентируется царями и племенными собраниями. Так, по крайней мере, дело представляется исследователю.

Наконец, некоторые катабаниты владеют землями, расположенными в Дасине; чтобы до них добраться, требуется несколько дней пути. Некий фермер, Кахад, эксплуатирует находящийся в Дасине надел, взимая арендную плату в различных формах натуральной и денежной ренты^{24}. Две надписи уточняют задним числом заключенные ранее соглашения и предусматривают создание ассоциации катабанийских землевладельцев в Дасне, которое выберет доверенное лицо («амина») по сбору всех видов ренты. Этот эталон будущих соглашений помещен под изображением божества, выступающего в роли патрона как землевладельцев, так и их арендаторов. В один из текстов включено царское соизволение на установление (разумеется, высеченных на камне) образцов «типового контракта» между землевладельцами и съемщиками в ряде городов, включая и столицу, Тамну. Роль царя — в данном, по крайней мере, случае — сводится всего лишь к регистрации и санкционированию соглашений, заключенных ранее между частными лицами.

В сотне километров к востоку от Тамны в вади Дура' длинная катабанитская надпись сообщает о том, что один человек из племени Касамум освоил для своей семьи и для своих родственников восемь тысяч единиц земельной площади (чему равна такая единица, остается неизвестным). Освоил, наладив на этих землях систему орошения. Перечисляются: колодцы, каналы, низинные пахотные земли, террасы, насаждения. Все это превратило часть долины в IV веке до н. э. в цветущий оазис^{25}.

Дошедшие до нас документы не дают возможности хоть как-то оценить тяжесть налогов, лежащих на крестьянстве. Было ли оно раздавлено под их бременем? Исследователь скорее склонен предполагать, что землевладельцы, цари и частные собственники все же находили с земледельцами общий язык. В текстах отсутствуют какие-либо указания, прямые или косвенные, на крестьянские бунты или на избиения крестьянами сборщиков податей и рентных платежей. Тексты на дереве, в частности, создают, напротив, впечатление урегулированности отношений между сторонами, то есть достижение такого социального порядка, при котором возникающие по разным поводам разногласия не успевают разгореться в серьезный конфликт, а своевременно тушатся новыми краткосрочными соглашениями, которые восстанавливают поколебавшееся было равновесие. «Издание» царских указов во многих «экземплярах», «публикация» заключенных новых контрактов в нескольких «копиях», высеченных на скалах, достаточно ярко характеризуют социальный аспект сельской жизни в III–II веках до н. э.