Исторический роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Прежде всего, в этом выражается отказ от романтизма, преодоление романтизма и дальнейшее развитие реалистических традиций Просвещения.

У романтиков, даже самых прогрессивных с политической и философской точек зрения, протест против унизительной прозы капиталистической действительности породил "демонического героя". Этот тип героя — особенно в той форме, какую мы находим у Байрона — является литературным выражением того факта, что в воцарившейся прозаической жизни лучшие свойства и склонности человека становятся излишними и превращаются в эксцентричность.

"Демонизм" — это лирический протест против жизненной прозы. Мы, конечно, признаем, что этот протест имел определенные общественные корни, был даже исторически необходим и оправдан; отсюда, однако, вовсе не следует, что лирически-субъективистское абсолютизирование — его могло быть верной дорогой к созданию объективных художественных образов действительности.

Великие писатели-реалисты более позднего периода — например, Пушкин и Стендаль, — изображая типы, близкие к романтическим, преодолевали байронизм иначе и глубже, чем Вальтер Скотт. Они подходили к изучению и изображению эксцентричности такого типа с объективно-исторической, общественно-этической точки зрения: они поднимались даже до понимания современного им исторического положения, благодаря чему трагизм (или трагикомизм) "демонического" протеста представал в окружении определивших его общественных условий.

Критика и отрицание "демонического" типа не доходит у Скотта до такой глубины. Понимание или, вернее, чувство эксцентричности этого типа заставляет Скотта устранять его из своих исторических сочинений. Он стремится воплотить исторические битвы и противоречия в образы таких людей, которые всегда остаются в своей психологии и судьбе представителями общественных течений и исторических сил. Скотт распространяет тот же художественный принцип и на процессы деклассации: выпадение людей из своего класса он рассматривает всегда как явление общественное, а не чисто индивидуальное. Понимание современной действительности у него недостаточно глубоко, чтобы он мог реалистически изобразить процесс деклассирования в Англии конца XVIII — начала XIX века; поэтому он как подлинный эпик, сохраняя в своем творчестве большую историческую объективность, уклоняется от такой темы.

Bce это показывает, как неверно считать Вальтер Скотта романтиком, — если только не расширять понятие "романтизм" так, чтобы оно стало применимым ко всей великой литературе первой трети XIX столетия; но при таком расширительном толковании своеобразные черты романтизма как особого направления вообще теряют свои границы. Установить указанные различия очень важно для правильного понимания Вальтер Скотта, так как историческая тематика его романов очень тесно соприкасается с исторической тематикой настоящих романтиков. Ниже мы постараемся показать, что подход к этой тематике у Скотта и романтиков прямо противоположен и что, соответственно, прямо противоположны и их способы художественного изображения истории.

Первое и непосредственное выражение этой противоположности обнаруживается в композиции романов Скотта и в их заурядном, прозаическом герое. Конечно, здесь сказывается и консервативное филистерство Вальтер Скотта. Еще Онорэ Бальзак — великий его почитатель и ученик — упрекал Скотта в английском филистерстве. Бальзак говорит, в частности, что героини скоттовских романов, за немногими исключениями, повторяют все один и тот же тип филистерски-корректной, нормальной англичанки, и видит в этом одну из причин, по которым в романах Скотта не находится места для интересных любовных трагедий или комедий. Бальзак здесь совершенно прав, и его критическое замечание может быть применено не только к эротической стороне романов Скотта. У. Скотта нет той великолепной, проницательной и тонкой диалектики характеров, какую мы видим у писателей последних десятилетий великого буржуазного реализма. Bi этом отношении он даже стоит ниже буржуазного романа конца XVIII века — Руссо, Шодерло де Лакло, Гете. Его величайшие последователи — Пушкин и Манцони — далеко превзошли его в смысле глубины и поэтичности отдельных человеческих индивидуальностей. Но эта ограниченность Вальтер Скотта не уменьшает его историко-литературного значения. Сила Вальтер Скотта — это его способность создавать исторически-социальные типы в человечных и живых образах. Типические черты человека, которые являются чувственным, осязаемым проявлением больших исторических течений, никем до Скотта не были изображены с такой художественностью, определенностью и точностью. И, конечно, до него этот художественный принцип никогда не выдвигался сознательно как основной способ отражения действительности.

То же можно сказать и о его будничных героях. Они с неподражаемым реализмом передают как привлекательные, так и ограниченные черты англичанина из "средних классов"; но, что еще важнее, — именно такой выбор главного действующего лица позволяет Скотту давать картины критических переходных моментов истории, никем не превзойденные по законченности и полноте. Белинский это понял лучше всех критиков. Он анализирует различные романы Скотта и находит, что второстепенные персонажи, по большей части, в них интереснее, чем герои. Однако, Белинский дает резкий отпор всем, кто упрекает за это Вальтер Скотта:

"Это так и должно быть в произведении чисто эпического, характера, где главное лицо служит только внешним центром развивающегося события и где оно может отличаться только общечеловеческими чертами, заслуживающими нашего человеческого участия: ибо герой эпопеи есть сама жизнь, а не человек! В эпопее событие, так сказать, подавляет собой человека, заслоняет своим величием и своей огромностью личность человеческую, отвлекает от нее наше внимание своим собственным интересом, разнообразием и множеством своих картин"[5].

Белинский глубоко прав, подчеркивая чисто эпический характер романов Вальтер Скотта. Во всей истории романа, — быть может, за исключением Фенимора Купера и Льва Толстого, — нет произведений, настолько близких к старому эпосу. Как мы увидим, эта эпичность теснейшим образом связана с исторической тематикой, притом не просто с обращением к истории вообще, а с особенностью исторической тематики Скотта, — т. е. с выбором таких периодов и таких общественных слоев, которые дают наибольший материал для изображения самодеятельности людей, непосредственной общественности и публичности жизни в духе греческого эпоса. Это делает Вальтер Скотта великим, эпическим писателем той "героической древности", в которой и берет свое начало подлинная эпичность (как ее понимают Вико и Гегель). Позднее мы покажем, что народность Вальтер Скотта как художника тоже связана с подлинно эпическим характером его тематики и способа художественного изображения.

Произведения Вальтер Скотта нисколько не похожи на попытки современных нам буржуазных писателей гальванизировать старый эпос и искусственно возродить его форму: нет, это самые настоящие романы. Хотя они тематически очень часто углубляются в старые времена, в "героическую эпоху", эпоху "детства человечества", художественно они принадлежат к поре "возмужания" и прогрессирующего торжества жизненной прозы. Это имеет большое внутреннее значение для композиции романа и концепции скоттовского "героя". Герой его романов, в своем роде, так же типичен для этого жанра, как типичны Ахиллес или Одиссей для подлинной героической эпопеи. Именно тогда, когда роман, как у Вальтер Скотта, больше всего приближается к эпосу, различие этих двух типов героя проливает наиболее. яркий свет на решающее различие между эпосом и романом. Эпические герои, — говорит Гегель, — это "цельные индивиды, которые блестяще соединяют в себе все то, что рассеяно по частям в национальном характере, и остаются при этом великими, свободными, человечески прекрасными характерами". Поэтому "такие главные лица получают право " быть поставленными на вершину и рассматривать важнейшие события в связи со своей индивидуальностью"[6]. Главные фигуры Вальтер Скотта — тоже национально-типические характеры, но они уже не представляют собой обобщающих вершин, а только честную посредственность. Те были национальными героями жизни, воспринимаемой поэтически, эти являются героями жизни прозаической.

Нетрудно понять, как эти противоположные концепции героев вытекают из основных требований романа и эпоса. Ахиллес — центральная фигура эпоса не только по тому значению, которое ему дается композицией: он на голову выше всех своих партнеров, это поистине солнце, вокруг которого вращаются планеты. Герои Скотта, как центральные фигуры романа, имеют совсем другое назначение. Их задача — быть посредниками между теми крайностями, борьба которых заполняет роман и через столкновение которых художественно изображен великий общественный кризис. B развитии фабулы, действие которой сосредоточено вокруг личности и судьбы такого героя, ищется и находится нейтральная почва, на которой крайние противостоящие друг другу общественные силы могут быть приведены к взаимному пониманию человечной связи. Вальтер Скотт проявляет здесь удивительную гибкость и находчивость.

В литературной критике эта скромная, но неисчерпаемая и высоко художественная изобретательность Вальтер Скотта никогда не получала должной оценки, несмотря даже на то, что Гете, Бальзак и Пушкин признавали в этом отношении Скотта великим писателем.

Вальтер Скотт изображает в своих романах большие исторические кризисы, он сталкивает между собой глубоко враждебные и стремящиеся уничтожить друг друга общественные силы. Так как люди, представляющие такие силы, это представители своего направления, целиком захваченные одной страстью, то возникает опасность, что их борьба превратится во взаимное уничтожение, которое будет восприниматься читателем как нечто внешнее и не возбудит в нем человеческое сочувствие или участие.

Именно здесь вступает в свою композиционную роль заурядный "герой". Скотт всегда выбирает такую главную фигуру, которая, в силу своего характера и своей судьбы, невольно завязывает личные отношения в обоих враждующих лагерях. Обыкновенная судьба, соответствующая характеру такого героя, не примыкающего ни к одной из страстно борющихся сторон, легко может сделать его посредствующим звеном, причем композиция останется естественной и непринужденной.

Веверли — англичанин, сельский дворянин, происходящий из семьи, которая сочувствует, Стюартам, но не заходит в этом сочувствии (дальше молчаливой и, во всяком случае, политически недейственной симпатии.

Приехав в Шотландию как английский офицер, Вэверли, вследствие личных дружеских связей и любовных недоразумений, попадает в лагерь мятежных сторонников Стюартов. Старые семейные связи, нерешительность отношения Вэверли к восстанию, благодаря которой он может только храбро сражаться, но так и не становится фанатическим приверженцем партии Стюартов, — все это обусловливает возможность для него открытых и честных сношений с людьми из Ганноверской, т. е. королевской партии. Поэтому судьба Вэверли чрезвычайно удобна для построения такой фабулы, развитие которой не только дает прагматическое изображение междупартийной борьбы, но и позволяет сделать образы крупных представителей обеих партий человечески близкими чувству читателя.

Этот композиционный способ не был найден путем "формальных исканий", посредством рассудочного, умничающего "мастерства"; он коренится в великих, но также и ограниченных свойствах самой личности Вальтер Скотта как писателя.

Мы уже говорили, что историческая концепция Скотта может быть представлена как "средняя линия", пролагающая себе путь через все перипетии борьбы между крайностями. Главные фигуры его романов как бы олицетворяют постоянство векового развития Англии, идущего посреди страшнейших кризисов. Но, кроме того, Вальтер Скотт как подлинный реалист знал, что никогда еще в истории не было ни одной, пусть самой ожесточенной гражданской войны, где все население, без всяких исключений, разделилось бы на фанатически борющиеся стороны. Во все прошедшие времена большая часть народа стояла вне непосредственной и, тем более сознательной политической борьбы и находилась между враждебными позициями, отдавая свою постоянную или непостоянную симпатию одному из активных противников. Эти симпатии и их колебания имели иногда чрезвычайно большое значение для реального исхода кризиса. Вальтер Скотту было также известно, что во время самых ожесточенных гражданских войн повседневная жизнь нации никогда не прерывалась. Она должна продолжаться хотя бы в хозяйственной деятельности, — не то народ попросту бы погиб, вымер бы с голоду. Но жизнь продолжается и во всех; отношениях, и как раз эта непрерывность повседневной жизни составляет существенное, реальное основание для преемственности культурного развития. Конечно, непрекращающееся течение повседневной жизни вовсе не означает, что жизнь, мышление и чувства народных масс, не принимающих горячего участия в гражданской войне, не затрагивается историческими событиями; преемственность-это ведь развитие, рост. Тем не менее, это не прямое и активное участие в борьбе. "Средние герои" Вальтер Скотта представляют также и эту сторону народной жизни в историческом прошлом.

Но такой принцип художественной композиции имеет еще и другое, очень важное значение. Пусть для читателя, воспитанного на традициях современного исторического романа, это покажется на первый взгляд несколько странным, но все же это несомненная истина, что именно это свойство композиции Вальтер Скотта сделало его несравненным художником в изображении великих исторических фигур. В сочинениях Вальтер Скотта мы видим самых знаменитых людей английской и французской истории — Ричарда Львиное Сердце, Людовика XI, Елизавету, Марию Стюарт, Кромвеля и других. Все эти люди изображаются Скоттом в действительную меру их исторической величины. Но никогда им не руководит декоративно-романтическое преклонение перед великими мира сего а la Карлейль. Для Вальтер Скотта великая историческая личность — это, прежде всего, представитель значительного общественного течения, которое захватывает большие народные массы. Величие человека связано с тем, что его личные страсти, его личные цели совпадают с духом и целями великого исторического течения; великий человек вбирает в себя положительные и отрицательные стороны этого течения и становится, благодаря этому, ярким выражением и знаменем народных стремлений — и в добром, и в злом.

Поэтому Вальтер Скотт никогда не показывает как формируется исторически значительная личность. Почти всегда он изображает такие личности уже сложившимися. Однако, выводя их "готовыми", он заботливо подготавливает их приход, притом не в лично-психологическом, а в объективном, общественно-историческом плане. Рисуя реальные жизненные условия и приближение большого общественного кризиса, Вальтер Скотт вскрывает все проблемы народной жизни, которые к этому историческому кризису ведут. И лишь после того, как он сделал нас заинтересованными и осведомленными участниками событий, после того, как мы поняли, какие причины разделили нацию на два лагеря и породили кризис, лишь после того, как мы увидели отношения к нему различных слоев населения, — только тогда на подмостки романа восходит большой человек, исторический герой. Он может и даже должен быть уже сложившимся (в психологическом смысле) характером, потому что он приходит для того, чтобы выполнить ту миссию, которая ему принадлежит в общественной борьбе. Но на читателя такой героический характер не производит впечатления косности и неподвижности, так как широкая картина общества, нарисованная раньше, чем появился герой, объясняет, почему именно в такое время, для разрешения именно таких проблем должен был притти именно такой герой.

Само собой разумеется, Скотт применяет этот способ изображения не только к подлинно историческим, всем известным фигурам. Напротив. Как раз в лучших его романах роль главарей играют неизвестные в истории, наполовину реальные или полностью вымышленные персонажи — Вик Иян Вор в "Вэверли", Бэрлей в "Пуританах", Седрик и Робин Гуд в "Айвенго", Роб Рой и др. Они тоже выведены (как монументальные исторические фигуры и написаны по тому же художественному принципу, что и реальные знаменитости. Народность искусства Вальтер Скотта проявляется здесь в том, что образы таких вымышленных вождей, тесно спаянных с народом, приобретают у него еще большее историческое величие, чем образы реальных королей и полководцев предшествующих времен.

Как уживается у Скотта такое яркое изображение исторического значения великих людей с тем, что композиционно они представляют собой второстепенные фигуры романа? Бальзак понял этот художественный секрет Вальтер Скотта и определил его так: ход событий в романе движется навстречу герою точно также, как в реальной истории навстречу герою шли реальные события, требующие его появления. Поэтому читатель переживает общественный генезис великих исторических фигур, а задача писателя состоит лишь в том, чтобы герои действовали как подлинные представители исторических сил.

Скотт показывает как великие люди порождаются противоречиями эпохи и он никогда не выводит, подобно романтическим поклонникам героев, характер эпохи из характера ее выдающихся представителей. Поэтому великие люди, естественно, и не могут быть центральными фигурами его произведений: широкий и многосторонний образ эпохи, самой ее сущности, может быть извлечен из глубин жизни и изображен во внешних своих проявлениях только в картинах повседневной жизни народа, радостей и печалей, колебаний и бурных переживаний "средних" людей. Выдающаяся, исторически ведущая личность, выражающая целое общественное течение, с необходимостью выражает его на известной высоте абстракции. Показав сложное переплетение народной жизни, Вальтер Скотт, тем самым, уже изобразил ту сущность эпохи, которую в абстрактной форме, в теоретическом обобщении должна выразить и в [исторически великом поступке воплотить ведущая историческая личность.

Своеобразная композиция романов Скотта представляет собой, в этом отношении, интересную параллель с философией истории Гегеля. Здесь, как и там, "всемирно-исторический индивид" вырастает на широкой основе мира "воспроизводящих индивидов" ("erhaltende Individuen"); и здесь, и там функция "всемирно-исторического индивида" заключается в том, чтобы сказать людям то, чего они сами хотят.

("Erhaltende Individuen" — это, у Гегеля, общая характеристика людей "буржуазного общества", его непрерывного самовоспроизводства в деятельности этих индивидов. Основой является личная, частная, эгоистическая деятельность отдельных людей. В ней и через ее посредство осуществляет себя общественное целое. В этой деятельности развертывается "сохранение обычной жизни". Но Гегель не представляет себе общество только как такое самовоспроизводство- и застой: оно находится в потоке истории. Новое противопоставляет себя старому; перемены "связаны с унижением, раздроблением, разрушением предшествующего вида действительности". Возникают великие исторические коллизии; роль сознательных носителей исторического прогресса ("Духа", по Гегелю) принадлежит в них "всемирно-историческим индивидам", но лишь в том смысле, что они дают сознательность и ясное направление уже существующему общественному движению. Мы считаем особенно важным подчеркнуть эту сторону концепции Гегеля, так как в ней, — несмотря на идеализм и на преувеличение роли "всемирно-исторических индивидов", — очевидна противоположность романтическому культу героев).

Гегель пишет:

"Это скрытый дух, который стучится у входа в современность, он еще подземен, он еще не созрел для современного наличного бытия и хочет наружу: современный мир для него лишь скорлупа, Заключающая в себе не то ядро, которое подходило бы этой скорлупе"[7].

Вальтер Скотт так использует личные качества своих исторически-ведущих персонажей, что они действительно вбирают в себя самые ярко-положительные и ярко-отрицательные стороны описываемого движения. Общественно-историческая однородность вождей и идущей за ними массы представлена у Скотта с удивительно тонкой расчлененностью.

Например, прямолинейный, ни перед чем не отступающий героический фанатизм Бэрлея является высшим воплощением в образе человека всего духа революционных шотландских пуритан ко времени реставрации Стюартов, а своеобразная, авантюристическая смесь французского придворного стиля и клановой патриархальности в фигуре Кик Иян Вора великолепно передает реакционные, но тесно связанные с отсталой частью шотландского народа стороны того движения, которое пыталось возвратить Стюартов после "славной революции".

[5] Белинский. Разделение поэзии на роды и виды.

[6] Aesthetic(Glockner), III, 362 и 363.

[7] Hegel. Philosophie der Weltgeschichte (Lasson). 132 и 134.