Было бы, однако, заблуждением, если бы мы предположили, чтo исторические романы, во множестве появившиеся в первую половину XIX века, строились по скоттовским принципам. Мы говорили уже, что имела большое распространение историческая концепция романтиков, которая была прямо; противоположна его взглядам; но этим, конечно, далеко не исчерпывается характеристика различных течений, существовавших тогда. Укажем здесь только два из них. Одно — это либеральный романтизм; он имеет в мировоззрении и эстетике очень много общего с первоначальными истоками романтизма, с идеологической борьбой против Французской революции, но тем не менее пытается на этой шаткой и противоречивой основе отстаивать идею умеренного прогресса. К другому течению принадлежат те выдающиеся писатели — как Гете или Стендаль — которые сохранили в себе неизменным многое из идейного наследства XVIII века, гуманизм которых содержит в себе до самого конца много непереработанных элементов просветительства. Мы не можем здесь обрисовать даже в самых общих чертах борьбу между этими течениями, но мы дадим краткий анализ нескольких важных примеров, которые показывают, как шло дальнейшее развитие и каково было содержание спора о художественных принципах исторического романа. При этом мы выбираем то, что оказало существенное влияние на судьбу исторического романа, или то, что поможет нам разобраться в причинах, вызвавших теперь кризис этой литературной области.
Мы можем здесь оставить в стороне английских современников и последователей Скотта. В литературах английского языка у Скотта был только один достойный преемник, даже углубивший некоторые принципы его тематики и способа изображения: американец Фенимор Купер.
Главное содержание его бессмертного цикла романов "Кожаный чулок"- это гибель родового общества, одна из важнейших тем Вальтер Скотта. В соответствии с особыми условиями северо-американской истории, эта тема приобретает совершенно новый облик., Скотт изображает борьбу, длящуюся целые века, многообразные формы приспособления пережитков, родового строя к феодальной, а позднее, к нарождающейся капиталистической системе и медленное, постепенное умирание этой формации, терпящей длинный ряд неизбежных поражений. В Америке историческая противоположность формаций предстала в гораздо более резком и непосредственном виде: французская и английская капиталистическая колонизация истребляла физически и морально коренное индейское население, которое жило целые тысячелетия почти не изменяющимся родовым бытом.
Сосредоточенность на этой проблеме, на физическом уничтожении и нравственном развращении, индейских племен, дает романам Купера широкую и далекую историческую перспективу, но в то же время однозначность и прямолинейность общественного противопоставления обедняет их художественный мир по сравнению с романами Вальтер Скотта. Это сказывается особенно сильно на образах англичан и французов, которые всегда схематичны, психологически плоски, изображены с однообразным и тяжеловесным юмором. Бальзак видел эти слабые стороны Купера, которого он; ценил как лучшего последователя Вальтер Скотта, и резко критиковал их. Мы думаем, что этот недостаток связан также с тем, что отдельные фигуры европейцев, появляющиеся в романах Купера, всегда более или менее изолированы от жизни и лишены того живого общественного воздействия друг на друга, какое мы видим, например, у феодалов или горожан Вальтер Скотта.
Художественный интерес Купера прикован к трагически гибнущей родовой общине краснокожих. С большим эпическим талантом он различает две стороны процесса- трагедию гибели и человечески-моральную деклассацию. Потрясающе-трагические черты сосредоточены в нескольких больших фигурах людей, еще уцелевших из племени делаваров; симптомы морального разложения индейцев широко и детально изображены в людях враждебных делаварам племен. Правда, это упрощает картину, но зато и придает ей величественность, иногда приближающуюся к величию античной эпопеи.
Но наибольшего успеха достигает Купер в своеобразном развитии скоттовского "заурядного героя". Главный персонаж его романов — неграмотный, скромный и глубоко порядочный англичанин, охотник Натаниель Бумпо, один из пионеров колонизации, который, однако, как простой человек из народа и пуритански настроенный англичанин, чувствует искреннее расположение к великодушно-простым и человечным индейцам и вступает в тесные отношения с племенем делаваров. По основе своей морали он остается европейцем, но органическая любовь к свободе и влечение к простой и человечной жизни сближают его с индейцами больше, чем с европейцами-колонизаторами, к которым он объективно принадлежит. Рядом с этим простым человеком, который только чувствует, но не может понять трагизм своего положения, Купер создает сильные трагические образы тех первых колонизаторов, которые покинули Англию, чтобы сберечь свою свободу, и сами уничтожают свою и чужую свободу деятельностью в Америке. Об этой исторической трагедии писал Максим Горький:
"Исследователь лесов и степей,"Нового Света", он проложил в них пути для людей, которые потом осудили его, как преступника за то, что он нарушил их корыстные законы, непонятные его чувству свободы. Он всю жизнь бессознательно, служил великому делу географического распространения материальной культуры в стране диких людей и — оказался неспособным жить в условиях этой культуры, тропинки для которой он впервые открыл". ("О Фениморе Купере", "Литгазета", № 71, 1936 г.)
Горький здесь прекрасно показывает, как может быть художественно изображена историческая, даже всемирно-историческая трагедия в судьбе заурядного человека из народа. На примере Купера видно, что наиболее сильное художественное выражение такая трагедия получает в том случае, если она развертывается в среде, где непосредственно общественно-экономические и связанные с ними моральные противоречия органически вырастают из повседневных, бытовых проблем. Трагедия, переживаемая (Пионером-колонизатором, сплетается у Купера с трагедией умирающего родового строя, и так возникает высоко трагический образ мучительных противоречий одного из важнейших этапов человеческого прогресса.
Такой подход к противоречиям прогресса характерен для послереволюционного периода. Мы приводили уже слова Пушкина о том, что изображение истории у Скотта создает новую эпоху, несмотря на то, что уже были и Шекспир, и Гете. Эту новую историческую ситуацию можно лучше всего изучить по произведениям самого Гете.
До конца своей жизни Гете был страстным защитником прогресса во всех областях. До конца своей жизни он внимательно и с большим пониманием следил за новыми литературными явлениями. Он изучал и подробно разбирал не только Скотта и Манцони, но также, — почти в последние свои дни — первые большие произведения Бальзака и Стендаля. Тем не менее, отношение Гете к Вальтер Скотту оставалось не вполне определенным; а влияние Скотта на немецкого писателя не было во всяком случае решающим. В изображении исторического "здесь" и "теперь", в исторической оправданности психологии, вплоть до высших проявлений человеческого характера, Гете остается художником до-скоттовского периода.
Мы не можем здесь анализировать все высказывания Гете о Вальтер Скотте, проследить за их эволюцией и внутренними противоречиями; достаточно показать, насколько они были противоречивы. Мы уже приводили восторженный, отзыв Гете о "Роб-Poe", можно было бы процитировать еще целый ряд ему подобных. Но, например, в беседе с канцлером фон Мюллер Гете однажды превознес Байрона над Скоттом и сказал: "Я прочел два романа Скотта и знаю теперь, чего он хочет и что может. Он всегда будет меня развлекать, но учиться мне у него нечему"[20].
Правда, разговор с Эккерманом, приведенный выше, относится к более поздним годам и на этом основании можно было бы предположить, что Гете лотом пересмотрел свое отношение к Скотту. Однако, в важнейших произведениях позднего Гете мы не находим ничего, что показывало бы влияние на него нового исторического подхода к людям и событиям. Общественный горизонт Гете все больше расширялся, его проникновение в трагическую диалектику современной буржуазной жизни становилось все глубже; но в исторической конкретизации места и времени действия, в разработке исторически-верной психологии персонажей он никогда не поднимался выше, чем в пору своего возмужания: историзм таких произведений, как "Эгмонт", представляет собой, с этой точки зрения, вершину] его творчества. Уже во, времена сотрудничества с Шиллером у Гете была сильная тенденция к изображению больших актуальных событий в их "чистой исторической сущности", т. е. так, чтобы извлеченная из них общественно-психологическая эссенция нашла себе конкретное художественное, выражение, не связанное, однако, с каким-либо конкретным историческим временем. Эта модифицированная просветительская традиция проявилась, например, и в "Рейнеке-Лисе" и "Побочной дочери". А большие общественно-исторические события в "Вильгельме Мейстере" (война и т. д.) преднамеренно выдержаны в еще более абстрактном плане, чем у Фильдинга или Смолета; здесь Гете больше следует французской, чем английской традиции. Правда, эта художественная тенденция сложилась у Гете еще до знакомства с Вальтер Скоттом; но она сохранилась и даже окрепла в поздний период его творчества ("Избирательное средство", вторая часть "Фауста"). Даже в своих суждениях о новых событиях Гете в сильной степени придерживается лессинговских традиций.
Итак, творчество Гете, в его существенных чертах, принадлежат к до-скоттовскому типу исторической конкретизации. Несмотря на это, как мы видели, Гете понял многие из причин" обусловивших возникновение исторического романа и его тематику, гораздо яснее, чем все его немецкие современники. Он понял значение непрерывности английской истории, которой гордилось современное поколение англичан, понял, какая это важная основа для исторического романа.
Этой реальной основы не было в некоторых крупных странах Европы, в том числе и в Германии и Италии.
В сороковых ходах об этом очень резко и решительно сказал Геббель, отвечая на критику одной из своих драм со стороны Вилли-бальда Алексиса:
"Это верно, что мы, немцы, никак не связаны с историей нашего народа… Но что этому причиной? — То, что история эта была безрезультатна, что мы не можем относиться к себе, как к продукту ее органического течения, по примеру англичан и французов; напротив, то, что мы вынуждены называть своей историей, это не история нашей жизни, а история болезни, до сих пор еще не дошедшей до кризиса". И говоря о неизбежности провала немецких поэтов, пишущих на тему о Гогенштауфенах, Геббель с грубой откровенностью заявляет, что короли этой династии имели к Германии "только такое отношение, как глиста к желудку"[21]. Если немецкий художник не в состоянии сделать предметом изображения именно эту кризисность, разорванность, трагичность истории своей страны, он будет выдвигать только случайные или же совершенно фальшивые темы.
Но в Германии не было необходимых идеологических условий для глубокого и мужественного отражения немецкой истории. Единственная попытка создать историческое повествование большого стиля — "Михаэль Кольхаас" Клейста, в котором автор изображает реформацию как эпоху, великого национального кризиса; это произведение, заключающее в себе непреднамеренные, инстинктивные элементы представления об историческом трагизме, осталось только эпизодом не только для всей немецкой литературы, но даже в творчестве самого Клейста. Господствующим же направлением в исторической художественной литературе Германии была романтическая реакция, романтическое приукрашение и воспевание средневековья. Вся эта литература — даже Новалис, Ваккенродер и Тик_- много ниже Вальтер Скотта. Самое большее, в чем можно усмотреть некоторое влияние Вальтер Скотта, это тенденция к реалистическому изображению деталей у Арнима и Тика (последнего периода). Но действительного поворота Скотт здесь не вызвал, да и не мог вызвать, прежде всего, в силу политических и мировоззренческих причин. Из всего, что нами уже сказано, следует, конечно, что важнейшие средства художественной композиции и характеристики Скотта не могли быть ни применены, ни даже поняты романтиками. Романтические реакционеры не могли взять у Скотта ничего, кроме некоторых внешних форм.
Не "многим лучше обстоит дело у позднейших либеральных или либеральствующих романтиков. В своем последнем творческом периоде Тик освободился от многих субъективистских и реакционных причуд молодости. Его поздние исторические рассказы стоят (по крайней мере, по тенденции) много выше ранних; это особенно относится к большому фрагменту "Восстание в Севеннах". Но и здесь видно, что Тик не мог усвоить из Вальтер Скотта ничего существенного. Вся композиция "Восстания в Севеннах" исходит из религиозных представлений последнего восстания гугенотов во Франции. Сущность фабулы составляет религиозные споры, странные формы мистических верований, чисто-моральные дилеммы (жестокость или мягкосердечие), религиозное новообращение и т. п. О жизненной основе восстания, о жизненно-важных вопросах народного быта; здесь 'и речи нет. Народный быт служит только более или менее отвлеченным иллюстративным материалом к умственным и нравственным конфликтам, происходящим в "высшем", изолированном от жизни мире.
Единственный немецкий писатель, о котором можно с некоторым правом сказать, что он последовал традициям Скотта, — это Виллибальд Алексис. У него есть настоящий дар повествования, способность передавать подлинные нравы, обычаи и чувства людей. Поэтому картины средневековья, созданные Виллибальдом Алексисом, далеки от реакционно-романтической идиллии. Но как раз у этого талантливого и ясно понимающего свою задачу писателя-реалиста немецкая тематическая узость сказывается сильнее всего. Его романы страдают от убожества прусской государственной истории, от объективно-исторической мелочности боев между прусским дворянством, прусской короной и буржуазией. Именно благодаря тому, что Алексис настоящий исторический реалист, эти мелочные черты выступают у него и в фабуле, и в характерах, и они препятствуют тому, чтобы его умные и хорошо написанные произведения приобрели такую всеобщность и силу, как произведения Вальтер Скотта. При всей своей одаренности Виллибальд Алексис застревает в частностях, имеющих местное, значение.
Историческая тематика Италии также неблагоприятна для литературы. Однако, в Италии Скотт нашел последователя, который, правда, только в одном единственном произведении, оригинально и великолепно развил его тенденции, а в некоторых отношениях превзошел самого Скотта. Мы говорим, конечно, о Манцони и, конечно, имеем в виду его "Обрученных". Вальтер Скотт сам признавал превосходство Манцони. Манцони сказал ему в Милане, что считает себя его учеником; Скотт отвечал, что если так, то лучшее из произведений Скотта — это произведение Манцони. Но характерно все-таки, что Манцони ограничился одним шедевром, в то время как Вальтер Скотт смог написать целый ряд прекрасных романов из английской и шотландской истории. Дело здесь, конечно, не в недостатке дарования. Сюжетная изобретательность Манцони, его фантазия при характеристике людей из различных общественных классов, его чутье к исторической правдивости внешней и внутренней жизни, по меньшей мере, равны способностям Вальтер Скотта. В разносторонности и глубине характеристики, в извлечении всех возможностей из трагических коллизий Манцони даже превосходит его/ Можно с уверенностью сказать, что как художественная индивидуальность Манцони больше Скотта.
Ему нужно было найти такую тему, которая помогла бы преодолеть неблагоприятность итальянской истерии для создания исторического романа, способного волновать современников и заставить их переживать историческое прошлое страны, как их собственное прошлое. Манцони нашел такую тему.
Отодвигая на задний план экстенсивные большие исторические события, Манцони еще решительней, чем Вальтер Скотт, обрисовывал их, однако, с воспринятой у Скотта определенностью исторической атмосферы. Основную тему его романа еще в меньшей мере, чем у Скотта, можно определить как изображение конкретного переворота в истории нации; скорее этой темой является кризисный характер всей жизни крестьянского народа, вследствие раздробленности Италии, вследствие реакционно-феодального духа тех мелких, но непрерывных стычек и войн, которые вели разъединенные части страны друг против друга, но также и защищая свою независимость от интервенции больших держав. Непосредственно в "Обрученных" рассказан эпизод из жизни итальянского простонародья — любовь, разлука и соединение молодой крестьянской пары. Но эта история вырастает в общую трагедию итальянского народа, разорванного на части и униженного. Повествование нигде не выходит из рамок конкретного места и времени, нигде не нарушает психологической цельности, обусловленной и классовой принадлежностью персонажей, и общим характером эпохи; и эта правдиво рассказанная судьба двух любящих крестьян становится у Манцони выражением трагедии всего народа.
С исторической точки зрения роман Манцони великолепен и его человечески-моральное содержание еще значительней, чем в романах Скотта. Но внутренний характер его сюжета показывает, что этот роман должен был остаться единственным и его повторение было бы повторением в точном, т. е. дурном смысле слова. Вальтер Скотт в свой удачных романах не повторяется никогда, потому что сама история Англии (т. е ее различные переходные моменты) всегда дает ему нечто новое. Итальянская история не предоставила гению Манцони такого неисчерпаемого разнообразия. Художественный ум великого итальянца сказался в том, что он нашел единственную возможность создать большую картину итальянской истории и понял сам, что здесь может быть только одно законченное произведение.
Совсем иные возможности были открыты для исторического романа в России. Царский абсолютизм, препятствовавший экономическому, политическому и культурному развитию в XIX веке, имел, однако, определенные заслуги перед; страной, способствовал ее национальному объединению и защите от зарубежных врагов. Поэтому и личность выдающихся представителей династии (в особенности тех, которые были проводниками западной культуры) могла послужить для исторического романа реальной моделью, моделью для образа, в котором передовые люди XIX века, ставящие себе совершенно другие социальные, политические и культурные цели, узнавали действительное прошлое своей родины, видя в нем ту необходимую основу, которая и сделала возможным современное состояние и дальнейшее развитие страны. Общий характер русской истории, с национальной точки зрения, был свободен от немецкой или итальянской провинциальности. Широта, величие национальной жизни создают базу для больших классовых боев, дают классовой борьбе внутри страны большое всемирно-историческое значение. Крестьянские восстания, руководимые Степаном Разиным и Пугачевым, имеют такое историко-трагическое значение, как очень немногие из крестьянских движений на Западе. Пожалуй, только крестьянская война в Германии представляет собой еще более величественный и роковой момент в истории народа, когда избавление от национального унижения и достижение национального единства появились как реальная надежда с тем, чтобы трагически рухнуть вместе с задушенным восстанием крестьян.
Не случайно поэтому, что тот литературно-исторический переворот, который произвели романы Вальтер Скотта, в России был понят раньше и глубже, чем в других странах. Пушкин и позднее Белинский, наряду с Бальзаком, дают наиболее (Проницательный анализ новых поэтических принципов Скотта.
Пушкин сразу же понял диаметральную противоположность Скотта псевдоисторизму французских романтиков. Он и сам протестует против любых форм модернизации в исторических сочинениях, против такого способа приближения прошлого к современности, когда намеки на отдельные события наших дней переряживаются в исторический костюм, и персонажи, облаченные в старинные одежды, мыслят и чувствуют, как современники писателя. "Готические героини воспитаны у Madame Сатрап, а государственные люди XVI столетия читают "Times" и "Journal des debars"[22]. Пушкин осуждает также романтическую манеру Виньи и Гюго, которые ставят в центр исторических произведений "великих мужей" и характеризуют их посредством исторически вероятных или начисто выдуманных анекдотов. Так, например, Пушкин чрезвычайно иронически отзывается об образе Мильтона в "Кромвелг" Гюго и "Сен Марса" Виньи. Он резко противопоставляет, пустому эффектничанью романтиков глубокую и, подлинно-историческую простоту Вальтер Скотта.
Исторический роман "Капитанская дочка" и фрагмент исторического романа "Арап Петра Великого" показывают, как глубоко изучил Пушкин композиционные принципы Вальтер Скотта. Но Пушкин не остается простым учеником английского романиста; изучение Скотта, принятие eго композиционных принципов — это для Пушкина вовсе не чисто формальный вопрос. Вальтер Скотт произвел на него такое сильное впечатление потому, что Пушкин увидел в нем поддержку своему собственному исторически-конкретному пониманию народности. И если Пушкин строит свой исторический роман подобно Вальтеру Скотту, т. е. делает "заурядного героя" главным лицом, а исторически-знаменитым людям предоставляет в фабуле эпизодическую роль, то сходство композиций проистекает здесь не из подражания, а из общности жизненного восприятия. Пушкин, как и Вальтер Скотт, хотел: изобразить большие повороты, кризисные моменты в жизни народа. И для него, как для Вальтер Скотта, потрясение материальных и моральных основ существования народа было не только исходным пунктом, но и главным предметом изображения. И для него великий исторический человек не был изолированной вершиной, стоящей особняком и возвышающейся над "простыми смертными" благодаря своему "загадочно-психологическому величию". Пушкин, так же как и Вальтер Скотт, уважал в великом человеке представителя крупного народного движения. Это и было основой, на которой Пушкин создал незабываемые образы великих русских людей — Петра I и Пугачева — с удивительной исторической подлинностью и индивидуально-человеческой правдивостью. Художественной почвой для такого величия у Пушкина, как и у Вальтер Скотта, было изображение решающе-важных сторон народной жизни в их реально-исторической сложности. Пушкин следует Скотту и в том, что он вводит своих "заурядных героев" в исторические кризисы, в большие человеческие конфликты, ставит их перед огромными испытаниями и задачами с тем, чтобы в таком остром положении изобразить их возвышение над прежней заурядностью, чтобы показать в их характерах то великое и истинное, что содержится в духе народа.
Но эстетически пушкинский исторический роман представляет собой более высокий тип, чем роман его учителя. Мы подчеркиваем "эстетически". В подходе к истории Пушкин продолжает путь Вальтер Скотта, применяя скоттовские принципы к русской истории. Но, подобно Манцони (если оставить в стороне различия, соответствующие различной индивидуальности писателей и различию в истории их родины), Пушкин превосходит Вальтер Скотта художественностью образов людей и эстетическим совершенством фабулы. Чистая человечность произведений Пушкина не возвращает нас, как гуманизм Гете, к до-скоттовскому периоду — она никогда не теряет исторически обусловленной социальной определенности: но, посредством эстетической прозрачности действия и простоты линий его развития, посредством классического ограничения фабулы и психологической характеристики только необходимым, Пушкин поднимает все изображаемое до области красоты. Красота у Пушкина-не только эстетический или Преимущественно эстетический принцип. Ее источник не в абстрактно-формальных требованиях, она не предполагает отдаления художника от реальности, а, напротив, является выражением самой глубокой и неразрывной связи его с жизнью. Особенности русской истории сделали возможным, это единственное явление в XIX веке — искусство, стоящее на идеологической высоте всего предшествующего европейского развития, искусство, имеющее своим содержанием разработку жизненно-важных проблем и не вынужденное еще терять из-за своей проблемности чистоту художественных линий, разрушать свою красоту или, ради сохранения красоты, отворачиваться от действительной жизни.
Пушкинский период русской литературы вскоре сменился другими течениями. Пушкин как поэт красоты — одинокая фигура не только в русской, но и в мировой литературе. Его младший современник Гоголь подходит к историческому роману уже совсем по-другому.
Большая историческая повесть Гоголя "Тарас Бульба" продолжает тематическую линию произведений Скотта: изображение трагической гибели до-капиталистического общества, гибели родового быта, и вносит в искусство Вальтер Скотта два новых элемента или, вернее, более точно, чем Вальтер Скотт, акцентирует известные стороны темы. Прежде всего основная тема "Тараса Бульбы" — борьба казаков с поляками-(более национальна и внутренне едина, а потому и более эпична, чем темы романов Скотта. Опору для художественно-эпического преимущества Гоголя дает материал самой действительности, так как запорожцы и его произведении чувствуют себя и действуют независимей и солидарней, чем шотландские кланы у Вальтер Скотта, тесно окруженные силами более развитого общества и объективно играющие роль одного из вспомогательных средств, которое используют участники решающих английских и шотландских национально-классовых боев. Специфическое положение запорожцев дает материал для темы почти гомеровской по своей национально-эпической широте; и Гоголь, как великий художник, почувствовал значение и материала, и темы. Но Гоголь- писатель новых времен, он отлично понимает, что мир героических и целостных запорожцев обречен на неизбежную гибель. Эту неизбежность он изображает чрезвычайно своеобразно, вводя в эпическую композицию драматически концентрированную катастрофу- трагедию Андрия, который предает свой народ ради прекрасной польской аристократки. Белинский обратил уже внимание на то, что этот момент имеет более драматический характер, чем это возможно было бы у Скотта. Однако, драматизм не разрушает эпического характера произведения в целом; со сдержанностью великого мастера Гоголь органически включает в свою эпопею этот трагический эпизод, оставляя его именно эпизодом. Все же он дает почувствовать его значительность. Дело здесь не э частном случае, а в общем вопросе: люди из примитивного общества начинают подпадать под воздействие окружающей, более высокой культуры, и трагическое столкновение Тараса — Андрия предвещает трагедию всего запорожского быта.
[20] Разговор Гете с канцлером фон Мюллер в 1823 г.
[21] Геббель, Дневник. 19. XII. 1843 г.
[22] А. С. Пушкин. Полное собр. сочин. Гослитиздат, изд. 2-е, 1934 г., т. V, стр. 45.