Исторический роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Введение

В предлагаемой вниманию читателя статье я не имею претензии сколько-нибудь полно и обстоятельно изложить историю одного из значительнейших литературных явлений: для этого нужна была бы гораздо большая предварительная разработка вопроса — а существующую литературу об историческом романе нельзя назвать ни систематической, ни широкой, — и уж, конечно, потребовался бы гораздо больший объем моей собственной работы. Изложение здесь будет преимущественно теоретическим, хотя, разумеется, в его основании лежит конкретное историческое исследование. Я хочу показать как возник и развивался исторический роман и указать на ряд проблем его формы, которые можно понять только в свете великих исторических событий, как отражения этих событий. Таким образом, моя работа исторична по духу. Ho, в силу указанных обстоятельств, я не буду в ней стремиться к полноте исторических фактов. Я буду говорить только о тех писателях, произведения которых наиболее типичны для определенных этапов в развитии исторического романа.

Классическая форма исторического романа

1

Классический роман возник в начале XIX столетия, почти одновременно со свержением Наполеона ("Вэверли" Вальтер Скотта вышел в свет в 1814 г.). Конечно, исторические романы были и в XVII и в XVIII веках, и мы знаем немало охотников толковать средневековые обработки сюжетов из античной истории или мифов как "зарождение" исторического романа или, идя Дальше той же дорогой, забираться в литературу Китая или Индии. Однако, здесь нельзя найти ничего, что могло бы пролить свет на исторический роман как явление современной литературы. Так называемые "исторические романы" XVII века (Скюдери, Кальпренед и т. д.;) историчны только по своей внешней теме — так сказать, по своей одежде; но психология действующих лиц и даже нравы и обычаи соответствуют в этих романах тому времени, когда они были написаны.

Самый знаменитый "исторический роман" XVIII столетия "Замок Отранто" Хореса Уолполя тоже пользуется историей, как костюмом: в нем взяты необычные и любопытные стороны изображаемой среды, но нет художественно верного образа конкретной исторической эпохи. Историческому роману до Вальтер Скотта нехватает именно исторического мышления, другими словами, понимания того, что особенности характера людей вытекают из исторического своеобразия их времени. Великий Буало, весьма критически относившийся к историческим романам своих современников, придает наибольшее значение социальной и психологической правдивости героев: он требует, чтобы владетельные князья любили не так, как любят пастухи, и т. д., но историческая правдивость художественного изображения действительности лежит еще вне поля его зрения.

Реалистический общественный роман XVIII века сыграл огромную роль в развитии мировой литературы; отражая нравы и психологию людей своего века, он сделал крупный шаг, приближающий литературу к действительности. Однако, этот роман не ставит еще себе задачу изображать людей в условиях конкретного исторического времени. Современная действительность передается в нем часто с поразительной пластичностью и жизненной правдой, но принимается совершенно наивно, просто как существующая; откуда и как эта действительность возникла — такой вопрос вовсе не стоит перед писателем. Эта отвлеченность в подходе к историческому времени влияет и на изображение исторического места действия. Лесаж, без долгих размышлений, переносит в Испанию свои правдивые образы современной Франции и нисколько этим не смущается. Свифт, Вольтер и даже Дидро позволяют своим сатирическим романам развертываться вне определенного места и времени, всегда отражая при этом подлинные и существенные черты тогдашней Франции и Англии. Эти писатели передают характер современного им общества с мужественным и проницательным реализмом; но особенности этого общества они понимают не исторически.

Эта основная установка мало изменяется и тогда, когда развитие реализма заставляет писателей выявлять специфические черты современности со все большей художественной силой. Вспомните хотя бы такие романы как "Моль Фландерс", "Том Джонс" и др. В этих великолепных реалистических картинах общества иногда встречаются очень важные события современной истории, притом судьбы действующих лиц с ними сюжетно связаны. Благодаря этому (в особенности у Смоллета и Фильдинга), время и место действия конкретизированы много энергичней, чем в общественном романе предыдущего периода и чем у большинства французских современников этих англичан. Фильдинг в известной мере даже осознавал эту сторону своей писательской практики, т. е. усиление конкретности романа в смысле исторической характеристики героев и событий. Он называет себя историком буржуазного общества. Но историзм этот был особого рода.

При анализе "предистории" исторического романа надо отбросить реакционно-романтическую легенду, будто эпоха просвещения лишена была какого бы то ни было чувства и понимания истории и что только Эдмунд Борк, Жозеф де Местр и прочие враги Французской революции впервые обрели "исторический дух". Достаточно указать на выдающиеся исторические исследования Монтескье, Вольтера, Гиббона и других, чтобы сразу же показать истинную цену этой легенды.

Мы считаем, однако, необходимым точнее определить особый характер исторического мышления до Французской буржуазной революции и после (нее, так как это покажет нам яснее, на какой общественной к идеологической почве мог возникнуть и возник исторический роман.

Исторические сочинения эпохи Просвещения были в своей главной линии идеологической подготовкой революции 1789 года. Историческая концепция просветителей, во многих отношениях чрезвычайно глубокая и позволившая извлечь из забвения много новых фактов, в том числе и общественных отношений прошлого, служит, однако, прежде всего для того, чтобы доказать "неразумность" феодально-абсолютистского строя, необходимость его свержения и вывести из опыта предшествующей истории те принципы, с помощью которых можно создать новое "разумное" общество, "разумное" государство. Это объясняет, в частности, почему средоточием исторической теории и практики Просвещения является античное общественное устройство: поиски причин, которые привели античное государство к величию и падению, было одним из важнейших теоретических приготовлений к грядущему преобразованию современного общества.

Это относится в первую очередь к Франции, идейно передовой стране в период воинствующего Просвещения. Несколько иначе обстояло дело в Англии.

В XVIII столетии Англия переживала глубочайший экономический переворот: то было время, когда завершалось создание социально-экономических предпосылок промышленной революции. Но с политической точки зрения Англия уже вошла в послереволюционный период. Поэтому в теоретическом освоении буржуазного общества, в критике этого общества и выработке принципов политической экономии элементы конкретного подхода к истории именно как истории играли здесь большую роль, чем во Франции. Но в общем сознательность и последовательность проведения исторической точки зрения и здесь встречается лишь эпизодически. В теоретической экономии конца XVIII века подлинно преобладающее значение имел Адам Смит; Джемс Стюарт, который ставит проблемы буржуазной экономики гораздо историчней и занимается исследованием самого процесса возникновения капитала, очень скоро был предан забвению. Маркс определяет различие между обоими экономистами следующим образом:

"Его (Стюарта.-Г. Л.) заслуга в определении понятия капитала состоит в указании того, каким образом происходит процесс отделения условий производства, как собственности определенных классов, от рабочей силы. Его очень занимал процесс возникновения капитала и, хотя он не дал себе прямого отчета в его экономическом значении (подчеркнуто мной.-Г. Л.), он смотрел на него как на условие существования крупной промышленности. Он изучал ход этого процесса особенно в земледелии. Возникновение мануфактурной промышленности, как таковой, правильно изображается им как следствие этого процесса отделения в земледелии. У Адама Смита этот процесс отделения предполагается уже законченным"[1].

Непонимание подлинного значения исторического мышления, уже наличествующего в практике, непонимание того, что призвание исторического своеобразия, инстинктивно подмеченного непосредственно в современности, может быть обобщено, — эти черты ограниченности характеризуют также и то место, какое занимает в истории интересующего нас явления английский общественный роман XVIII века. Этот роман показывает, что внимание писателя уже направлено на конкретный (т. е. исторический) смысл места, времени, социальных условий и т. д., что вырабатываются литературные средства для реалистического изображения пространственно-временного (т. е. исторического) своеобразия людей и человеческих отношений. Но это совершалось, как и в экономической теории Стюарта, в силу реалистического инстинкта; до действительного понимания истории как процесса и исторического прошлого, как конкретной предпосылки для современного общества ни искус ство, ни экономическая наука в целом тогда еще не поднялись.

Лишь в конце эпохи Просвещения задача художественного изображения прошлых времен начинает выдвигаться как центральная литературная проблема. Это произошло в Германии.

Вначале идеология немецкого Просвещения идет по пути, уже проложенном во Франции и Англии: основные исследования Винкельмана и Лессинга ни в чем существенном не отходят от той) линии, по которой развивалось Просвещение в этих странах. Лессинг, статьи которого имели большое значение для понимания задач исторической драмы (об этом-ниже), определяет отношение художника к истории совершенно в духе просветительской философии: он полагает, что для великого драматурга история — это только "репертуар имен", и ничего более.

Но вскоре после этого "Буря и натиск" ставит уже проблему художественного освоения истории совсем по-иному. "Гец фон Берлихинген" не только начинает собой новый расцвет исторической драмы, ни и оказывает сильное и непосредственное влияние на возникновение исторического романа Вальтер Скотта.

Такое сознательное углубление историзма, впервые нашедшее себе теоретическое выражение в сочинениях Гердера, коренится в особом положении Германии, в резком противоречии между экономической. и политической отсталостью страны и идеологией немецких просветителей, которые, опираясь на работу своих французских и английских предшественников, продолжали развивать их идеи. Благодаря этому внутренние противоречия просветительской идеологии вообще проявились в Германии резче, чем во Франции; но, кроме того, на первый план выдвинулась с большой силой специфическая противоположность между немецкой действительностью и идеями Просвещения.

Экономическая, политическая, идеологическая подготовка буржуазной революции и конституирование национального государства составляли во Франции и в Англии единый процесс. Как бы ни был силен (буржуазно-революционный патриотизм, как бы ни были значительны вдохновляемые им произведения (например, "Генриада" Вольтера), все же, при обращении к прошлому, в литературе этих стран должна была преобладать критика прошедших времен как "неразумного" периода в жизни человечества. Совсем не то мы видим в Германии. Революционный патриотизм натыкается здесь на рамки национальной разорванности, политической и экономической раздробленности страны, культурное и идеологическое выражение которых импортировалось из Франции. Вся культура (и особенно псевдокультура), вырабатываемая в придворных кругах мелких немецких княжеств, была лишь рабским подражанием французскому королевскому двору. Таким образом, мелкие немецкие дворы были не только препятствием к государственно-национальному единству, но и идеологически сковывали развитие новой культуры, соответствующей потребностям немецкого буржуазного общества. Поэтому естественно, что немецкая форма Просвещения должна была занять резко полемическую позицию по отношению к французской культуре, — и эта особая нота звучит в немецком революционном патриотизме даже в тех случаях, когда существенным содержанием идеологической борьбы является спор между различными ступенями в развитии Просвещения (например, борьба Лессинга против Вольтера).

Отсюда естественно вытекает обращение к немецкой истории. Надежда на национальное возрождение отчасти черпает себе силу в пробуждении памяти о былом национальном величии, а борьба за восстановление этого величия требует, чтобы исторические причины упадка и распада Германии были исследованы и художественно изображены. Вот почему в отсталой Германии, которая была на протяжении последних столетий только объектом исторических изменений, историчность выступила в искусстве и раньше, и решительней, чем в других западных странах, экономически и политически более развитых.

Только в результате Французской революции 1789 г., революционных войн, возвышения и падения Наполеона интерес к истории пробудился в массах, притом во всеевропейском масштабе. В это время массы получили небывалый исторический опыт. В течение двух-трех десятилетий (1789–1814) каждый из народов Европы пережил больше потрясений и переворотов, чем за предшествующие столетия. Частая смена придает этим переворотам особенную наглядность: они перестают казаться "явлением природы", их общественно-исторический характер становится много очевидней, чем в прежние годы, когда они представлялись только единичными случаями. Укажу как пример детские воспоминания Гейне "Книгу Легран": там хорошо очень рассказано, как действовала на мальчика-Гейне частая смена властей. Если же такие впечатления связываются со знанием, что подобные же перевороты происходят на всем свете, то, естественно, чрезвычайно усиливается убеждение, что история действительно существует, что она представляет собой процесс непрерывных изменений и, наконец, что история вторгается непосредственно в личную жизнь каждого человека, определяет эту жизнь.

Количественное нарастание исторических изменений, переходящее в новое качество, проявляет себя также в отличии войн того времени от всех прежних войн. Абсолютистские государства дореволюционных времен вели свои войны небольшими профессиональными армиями. Командование старалось как только возможно отделить армию от гражданского населения (снабжение только из военных запасов, меры, против дезертирства и т. д.). Недаром прусский король Фридрих Второй говорил, что войну надо вести таким способом, чтобы гражданское население ее вообще не замечало. "Спокойствие — первый долг гражданина", — таков был военный девиз абсолютизма.

Французская революция опрокинула эти понятия одним ударом. Защищаясь от коалиции монархических государств, французская республика принуждена была создать массовые армии. А качественная разница между наемным войском и массовыми армиями состоит прежде всего в их совершенно различном отношении к массам населения. Если речь идет не о добровольной или насильственной вербовке небольших контингентов деклассированных людей для профессиональной солдатчины, а действительно о создании массовой армии, то становится необходимой пропаганда, убеждающая в значительности целей и серьезности причин данной войны. Пропаганда ведется не только во Франции при вооруженной защите революции) и во время позднейших наступательных войн; к этому же средству вынуждены прибегать и все другие государства, как только они переходят к формированию массовых армий (вспомним, например, о военно-пропагандистской роли немецкой философии и художественной литературы после битвы при Иене). Но такая пропаганда никак не может ограничиваться одним только разъяснением смысла предстоящей или уже идущей войны. Для того, чтобы убедиться в ее общественной необходимости, надо разъяснить ее исторические предпосылки, и современные условия, связать войну со всей жизнью. нации, с возможностями национального развития. Вспомните о том, какое широкое значение имела защита революционных завоеваний во Франции, вспомните о связи строительства массовых армий с социальными реформами в Германии и других странах.

Жизнь народа связана с массовой армией совсем иначе, чем с армией профессиональной. Рядовой состав во Франции теперь уже не отделен, как прежде, глухой стеной от офицерства, кадры которого образуют дворяне. Преграды к неограниченной военной карьере разрушены революцией — и это знают все! Даже в странах, враждебных революции, пришлось под ее давлением допустить, по крайней мере, некоторое смягчение прежних запретов. Прочтите сочинения Гнейзенау и вы поймете, насколько осознавалась связь этих социально-военных реформ с новым историческим положением, созданным французской революцией.

Вследствие тех же причин должны были пасть и преграды между армией и народом во время самой войны. Массовые армии не могут снабжаться старым способом, т. е. из военных запасов и поставок.

Они прокармливают себя посредством реквизиций и неизбежно входят поэтому в непосредственные и постоянные сношения с населением той территории, где ведется война. Правда, отношения эти очень часто принимают форму грабежа и вымогательства, но все же это не всегда так. И, кроме того, никак нельзя забывать, что революционные, а отчасти и наполеоновские войны сознательно ставили себе пропагандистские цели.

Наконец, огромное количественное разрастание армий и областей, захваченных войнами, дает войне и качественно новую роль: оно приносит с собой чрезвычайное расширение горизонта. Военные операции, которые вели абсолютистские наемные армии, состояли по преимуществу в ограниченных маневрах вокруг крепостей и т. п.; теперь же театром военных действий становится вся Европа. Французские крестьяне сражаются сначала в Египте, затем в Италии и России: немецкие и итальянские вспомогательные отряды участвуют в русской кампании; русские и немецкие войска, низложив Наполеона, вступают в Париж. То, что прежде доводилось испытать только немногим людям, большей частью, людям с авантюристическими склонностями — объездить и узнать всю Европу или, по крайней мере, значительную ее часть — стало теперь доступным и даже необходимым для сотен тысяч и миллионов людей из различных слоев населения почти всех европейских стран.

Так возникает для масс конкретная возможность понять, что все их существование исторически обусловлено, увидеть в истории нечто такое, что вторгается в повседневный быт — и, следовательно, то, до чего есть дело каждому человеку.

Решительные и быстро следующие друг за другом перевороты изменили в этот период всю экономическую и культурную жизнь всего французского народа. Но революционные и наполеоновские войны в корне или частично уничтожали пережитки феодализма и в очень многих побежденных странах и областях, — например, на Рейне или в Северной Италии. Социальное и культурное отличие Рейнской области от остальной Германии, сильно сказавшееся еще в революции 1848 года, — это наследие наполеоновского периода. И широкие массы побежденных стран понимали связь таких общественных сдвигов с революцией во Франции. Сошлемся, хотя бы на некоторые литературные образцы, в которых отразилось это явление. Сопоставьте с юношескими воспоминаниями Гейне первые главы "Пармской обители" Стендаля и вы увидите, какое неизгладимое впечатление оставило в Северной Италии недолгое французское господство.

[1] К. Маркс. Теории прибавочной стоимости, т. I, стр. 36. Партиздат М., 1932.