Шохин (кланяясь). Ничего! Доброго здоровья.
Целованьева (отходит к окну). Вы не стесняйтесь…
Софья (Шохину). Ну, что?
Шохин. Велел сказать, что напишет письмо.
Софья. Больше ничего?
Шохин. Ничего.
Софья. Спасибо.
(Записывает что-то в книжечку на поясе. Михаил, подмигивая на Анну Марковну, наливает Шохину стакан водки; тот, украдкой, выпивает, морщится.)
Михаил. Отчего ты, Яков, всегда такой угрюмый?
Шохин. Жалованья мало получаю. Софья Ивановна, у меня к тебе слово есть.
Софья. Что такое?
Шохин (подходя). Лесничий этот вчера говорил машинисту нашему, что-де всех нас, за наше хозяйство, под суд сажать надо, дескать, от нас реки мелеют и вся земля портится…
Софья. Ну, — иди…
Михаил. Иди, раб!
Целованьева. Это он про лесничего говорил?
Софья. Да.
Целованьева. Строгий господин. Со всеми — ссорится, со всеми — судится, а сам всегда выпимши и, кроме карт, никаких удовольствий не признаёт. Холостой, должность хорошая — женился бы! Не любят теперь семейной жизни.
Михаил. Как — не любят? А — я? Вот я женюсь…
Целованьева. Вы — конечно… Вам — папаша велел.
(Невольно вырвавшееся слово смутило её, она невнятно бормочет что-то и быстро идёт в кухню.)
Софья (Михаилу). Ты ведёшь себя совершенно неприлично.
Михаил. Ну? Не буду больше. Тебе нравится невеста?
Софья. Девушка красивая, простая… доверчивая. А тебе?
Михаил. Мне даже немножко жалко её, — какой я ей муж?
Софья. Это ты — серьёзно?
Михаил. Не знаю. Кажется — серьёзно.
Софья. Вот и хорошо! Может быть, она заставит тебя подумать о себе самом, — пора!
Михаил. Да я ни о чём кроме и не думаю…
Софья. Дуришь ты много, играешь…
Михаил. Это свойственно человеку. Вон и невеста моя играет на простоту, доброту…