Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1958 годов : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Спасибо Вам большое за 30 долл<аров>. Очень выручили. В этом отношении Вы, конечно, душка. Но не во всех, как это я было решил в начале нашего знакомства. Опять «письмо следует»… Ей Богу… Кроме «заячьего (переделано из «бараньего». — Публ.) тулупчика», на который я по бедности сделал было намек[186] (и не получая ни слова — вспомню и краснею за себя), можно бы, например, сказать, что Вы думаете о книге И. В.[187]. Можно бы сообщить, кто о ней у Вас напишет. М. б., Ульянов? Во всяком случае, очень надеюсь, что Вы устроите ей хорошую прессу. Обо мне — заметьте, кроме Вашей лестной заметки[188], за которую всегда благодарен, — не было ни слова. Ни гу-гу даже о «Портрете без сходства»[189]. Вот тебе и будь «жутким маэстро»[190].

Потом — почему Вы не возьмете еще отрывок из «Года Жизни». И. В. выписала его, чтобы напечатать у «покойного» Мельгунова, он, конечно, взял все, дал 10 000, обещая додать двадцать пять «в понедельник». В понедельник его Гукасов хамски выгнал. Своя своих не познаша[191]. А в «нынешнем составе редакции» даже при нашей «аполитичности» что-то не захотелось дружно работать с «Н. Мейером, Ю. Мейером и Н. Майером»[192], как написано в вступлении к бесхозному или безвестному №. И «Год Жизни» опять валяется[193]. Между тем — об отрывке, напечатанном в «Нов. Журнале» — со всех сторон были одни похвалы. Ей Богу, непонятно, почему Вы не берете, хотя бы следующего отрывка. А то бы бахнули все — ведь совсем немало. С разных сторон слышно — когда же продолжение? Спросите хотя бы того же Ульянова или С. Маковского. Последний прямо в раже от восторга. А нам, кроме всего прочего, это деньги. 30 долларов за «Камбалу»[194], конечно, очень приятно. Но долго на них не проживешь. (Доллар здесь 345 фр<анков>, а кило картошки 85 фр!) Как не стать пьяницей и со скуки жизни и с дешевизны вина. Но мне и этой отрады нет: я бывший пьяница, от последствий чего упорно, но не особенно успешно, лечусь. Ответьте на это . М. б., стоит мне потревожить покой Мих<аила> Мих<айловича> и написать ему особо, изложив свои обиды вроде «Кристабели»[195]. Посоветуйте и если да — сообщите, пожалуйста, его адрес. Очень надеюсь на Вашу дружескую подмогу. Очень. Скоро пришлю Вам обещанные «дополнительные» стихи. Тогда парочку, которую я Вам укажу из последнего присыла, выбросите и все вместе «заиграет». У меня, собственно, стихов сколько угодно, но я их рву, чтобы избежать соблазна напечатать «то же самое», то есть повторение пройденного. Всегда должно быть «хоть гирше да инше». Или молчать. А то даже Ходасевич, на что был строг; скатился на самоперепевы.

Ну, вот. Мы примирились с Адамовичем[196]. Нежно и «навсегда». Статьи Ульянова, повторяю, поразительны. Но я совсем не согласен, что «там» ледники, а здесь «последние остатки России»[197]. По-моему, все-таки скорее наоборот. Это декадентский взгляд. Но, как и в других статьях Ульянова — важно не то, что он утверждает, а то, как, каким голосом говорит. Та независимость мысли, над обычной интеллигентской профессорской, литераторской — какая была — без преувеличений — у Чаадаева или К. Леонтьева. И это меня в нем всегда восхищает. А я не из любителей восхищаться, сами знаете. Это — т. е. Ульянов — проявление той самой великой России, о которой он тоскует и которую видит в Бунине. А Бунин-то, при всех своих достоинствах, к этому слою не принадлежал, увы. «Лакей с лютней, выйди вон»[198] или «совал Христа в свои бульварные романы»[199] — это не патент для права рукополагать и не «высочайшее имя» для нас.

Я о Ульянове много набросал. И остановился. Потому что пошел страшный «гевалт» — вокруг его статьи. Все неупомянутые в генеральских чинах, но носящие издавна заслуженные эполеты — возмущены. Боюсь совать<ся> раньше всех — меня <и> так лягают повсюду, как отметил тот же Ульянов. Особенно потому что он меня помянул в таком контексте[200], не решаюсь лезть первый в драку. Но если не помру, то осмотрюсь и полезу и тогда представлю Вам.

Это, т. е. необходимость отложить Ульянова, сбила меня с толку: я было подогнал к разговору по поводу его рецензии о антологии[201]. Как быть. Если печатать не в виде статейки, что отпало, то не сердитесь, пожалуйста, и черкните опять, когда последний срок, чтобы пошла в этом номере рецензия. Написал я недурно, но то да се, да переписать, да смягчить. Пишу я с трудом. К тому же, надо же было, меня адски продуло и больше недели трещали зубы и ухо, и был «шанс», что разовьется воспаление уха. Так что было не до разбора творчества Парижской и иных школ 88 штук поэтов.

Будьте милым, ответьте мне по возможности обо всем, хоть и кратко. А о сроке рецензии срочно. Я вот во время моего уха перечел все Ваши старые книги из библиотеки и не впервые позавидовал яркости и твердости письма. И как увлекательно. Тоже не по телефонной книжке писано — возвращаю комплимент. Чего это Вы эти книги перерабатываете — и так отлично[202]. Пока не превратились в развалину как я — новые пишите.

Ваш Г.И.

32. Георгий Иванов - Роману Гулю. 10 июня 1954. Париж.

10 июня 1954

28, rue Jean Giraudoux

Paris 16

Дорогой Роман Борисович,

Вот дополнительные стихи для, через книжку, Н. Ж. Прошу удалить из ранее присланных «Эх вы, пахари и сеятели» и «Урод уроду» [203] — т. е. 12 оплаченных ранее строчек. Очень рассчитываю на Вашу (в этом отношении всегдашнюю) любезность прислать мне гонорар за прилагаемое обратным прекрасным чеком за Вашей подписью. Ибо продолжаю крайне нуждаться в каждом срочном гроше. Впрочем, Вам объяснять нечего.

Я хотел бы, чтобы эта порция Дневника 1954 состояла из 20 стихотворений, как когда-то в 25 книжке Н. Ж. [204] Но так как время есть (какое точно, м. б., укажете?) и за это время, м. б., напишется что-нибудь «гениальное» — то, возможно, я что- нибудь в последний момент заменю. Во всяком случае пришлите мне, пожалуйста, корректуру, как только она будет, чтобы расставить в хорошем порядке и пр. Это мне крайне важно, что Вам тоже объяснять, впрочем, не надо.

Хорошо. Ну, если Вы на меня за надувательство с Антологией вознегодовали, то признаю — имеете право. Но если бы Вы знали... Кроме того» «трепещите, граждане» одно, а потом каждый гражданин сделает пакость. Дело сложное. Все-таки, если хотите, я Вам рецензию теперь  могу предоставить, если, конечно, Вы не плюнули на меня и не поручили кому-нибудь другому.

Это, как и кое-что другое, я хотел бы все-таки знать. Например, в книге Одоевцевой (которая Вам кланяется - не книга, а автор). И вообще... Но письмо Ваше все еще «следует... Ваша воля, конечно» в все-таки. Пока жму Вашу руку неизменно дружески.

Ваш Г. И.

33. Роман Гуль - Георгию Иванову. 12 июня 1954. <Нью-Йорк>.

12 июня 1954

Дорогой маэстро, только что получил Ваше письмо и стихи. И как раз наступило время относительной свободы в делах и суете. Отвечу Вам подробно обо всем. Первое, не писал Вам, ибо был оч<ень> занят с очередным номером (а кроме того — других дел куча). Понял, что Вы не пришлете к этому номеру.

Но надо вырешить вопрос: будете ли Вы вообще писать? Об Антологии? Почему нет? Нехорошо трусить, маэстро! Нехорошо. Смотрите, я не испугался даже самого Тер-Апяна [205] и сгреб его и телефонной книгой по башке — бац! А уж Тер-Апян — это наш классик — и критик — и вообще. Нет, кроме шуток: ответьте, будете писать или нет? Если нет — тогда будем выходить из положения. Это — раз. Одно дело.

Теперь другое. Чек я Вам вышлю. Скоро. Слово чести. Но я хочу с Вами поговорить по душам. Я не знаю, кто Вы — Немирович-Данченко или Станиславский? В мемуарах Данченко — есть хороший штрих. Ужинали они в «Праге» (исторический ужин — основание МХТ). И под конец, уходя, Немирович мимоходом говорит: будем, стало быть, вместе работать и давайте говорить всегда друг другу правду. И неожиданно для Немировича — Станиславский вдруг как вскинется: нет, только не — правду, ради Бога, я правды не выношу и пр. и т. п.[206] Так вот, кто Вы? Станиславский? Все равно — я Немирович — и хочу Вам сказать, что думаю, ибо это «для дела» нужно. Вы знаете, как НЖ относится к Вашим стихам. «На большой палец!» Так вот — говорю честно — я оч<ень> был рад, что Вы опустили два стихотворения из первого присыла. Но это еще не все, маэстро! Надо опустить (дружеский совет) еще одно: «Помер булочник сосед». [207] М. б.. Вы вскрикнули, маэстро, — ах. Гуль, ах, сволочь, ах, е. е. м.. Может быть. Но верьте мне, дружески говорю — это бяка. «Пил старик молодцевато — хлоп да хлоп — и ничего»... Да что Вы. маэстро, разве это Вы? Зачем же Вам ни с того ни с сего формально снижаться? Упаси Бог и святые угодники, этого совсем не надо. Вы знаете, и это не только мое мнение (а у Гуля — верьте — слух почти абсолютный, ей-Богу!). Один человек, оч<ень> любящий Ваше творчество, — прочел это стихотворение (вместе с другими) и сказал: ну, это, кажется, уж доходим до частушек. Маэстро, у Вас, кажется, опять сорвалось — Гуль, сволочь, ах, е. е. м... Но Вы все-таки не правы. А этот человек-то — прав. Одним словом «раскаялся», готов взять грех на душу и при под­счете даже «ошибиться» (с ведома М. М., он не будет возражать, конечно).[208] Но дружески рекомендую и прошу — скиньте со счетов — нехорошего этого старика, который и пить-то не умеет вовсе, ну его к черту.

Корректуру я Вам прислать могу. Хотя милая Ирина Владимировна — такое мне накорректурила, что, когда я сдал в типографию, — они так «перебрали» — что получилось — Господи ты мой Боже — все перепутали — из всех стихов получился «салат» такой. Я еле-еле — разобрался — боялся, что влетят строки из одних стихов в другие. Боюсь я этих корректур. И не шлю. Сделал один раз исключение. И каялся. Но — признаю — «продукция» выиграла, многое в стихах заиграло по-новому. Поэтому, ладно, пришлю. Но «булочника» под хвост. Не будем его набирать, маэстро? Ладно? Согласны? Все согласны? Единогласно!

Далее. Переходим к следующему пункту повестки.

Посылка Вам — будет беспременно. Вся задержка была в занятости жены. Это она ведает, а она была нездорова и пр. Мне известно, что для Вас уже лежат: пальто драповое, синий костюм летний, рубахи, что-то еще из белья и ботинки (как Вы любите без завязок, к черту завязки, это здесь называется «лоферы»), галстуки. Но ничего еще нет для И. В. А американка наша милая уже в деревне.[209] Но клянемся, что из деревни пойдет (там доставать все это гораздо легче, оттуда вещи Вам и ушли в прошлый раз). Так что отсюда пойдет Вам. А потом уж из деревни. В конце июня жена переедет туда, а я 1-го июля туда прибуду и буду тоже следить за этим делом. Как жена вышлет (на днях) извещу Вас. Читаю (не без улыбки сострадания) о том говне, которое происходит вокруг «Ренессанса» (позднего),[210] —- снижаемся постепенно до уровня помойных ям и даже ниже «ватерлинии» В статье о Цветаевой (в кн. 37)[211] я мимоходом говорю об отзыве о ней Ширяева.[212]

То, что помирились с Адамовичем — хорошо. Лучше же мириться, чем ссориться, тем более, что Адамович не Мельгунов, не Керенский, на российский престол не претендует и вообще человек умный. Кстати, поговорите с ним — может, он напишет ч<то->н<ибудь> для НЖ. Редакция НЖ ничего не имеет против Адамовича. В Берлине в свое время ходил такой анекдот: Торгпредство ничего не имеет против Рабиновича. А Рабинович имеет дом против Торгпредства. Итак, поговорите с ним. Нам интересней — темы литературные, а не философические. Может быть, он напишет — по поводу статьи Ульянова?[213] Я в статье о Цветаевой тоже касаюсь Ульянова и его темы.[214] Мне представляется нужной эта тема — пусть мы стары, пусть мы уходим — но даже «баттан ан ретрэт» *(Battant an retraite (фр.) - отступая) — надо бить наступающего хама... Согласны?

Нам прислали воспомин<ания> об Ахмат<овой> и Гум<илеве> — небезынтересные (Неведомская),[215] она жила с ними рядом в деревне, там есть ненапечатанные экспромты Гум<илева>. И вообще — интересно, хоть и очень в тумане.

Итак, Георгий Владимирович, подумайте об антологии и отпишите мне, пожалуйста, будете ли писать. Подумайте и о статье по поводу Ульянова. А — нет. Поговорите с Адам<овичем>. Пусть он этим «начнет карьеру» в НЖ. К тому же мы и платим что-то. Не только слава, но и добро...

О книге И. В. хочет написать Юрасов.[216] Мне представляется это интересным. Он — новейший эмигрант. И ему книга оч<ень> понравилась. Он сказал мне, что с большим удовольствием напишет. Я книгу еще не читал. Не дохожу, увы, но прочту обязательно. Ну, кажется, написал обо всем и заслужил тем всяческие индульгенции. Когда-нибудь напишу Вам, как за три недели до смерти наш Великий Муфтий писал мне — «обожаю подхалимаж, как Сталин. Даже больше, чем Сталин».[217] И с эдаким «легким» посошком отправился в загробное странствие. Ох, грехи наши тяжкие...

Сердечный привет, дружески Ваш

[186] В «Капитанской дочке» Пушкина Петруша Гринев дарит «вожатому», Пугачеву, заячий тулуп — за то, что тот выводит его кибитку во время бурана к постоялому двору. Г. И. сравнивает себя, разумеется, не с Гриневым, а с Пугачевым: на подарок «вожатый» отвечал «низким поклоном». См. также письма 22 и 61.

[187] Роман Одоевцевой «Оставь надежду навсегда», только что вышедший в Издательстве им. Чехова.

[188] Роман Гуль. «Иванов Г."Петербургские зимы". Терапиано Ю. "Встречи"» («Новый журнал». 1953, кн. XXXII, с. 309-311).

[189] Г. И. имеет в виду отзывы в «Новом журнале». В других изданиях отзывы — на тот же «Портрет без сходства» — были: Берберовой в «Русской мысли» (1950,7 июля), Ив. Хераскова («Певец эмигрантского безвременья») в «Возрождении» (1951. № 13, с. 176-181), Иваска в «Опытах» (1953. кн I).

[190] Отзыв кого-то из «собеседников» Гуля (если не его самого: см. начало письма 27), сообщенный им Г. И. и затем перекочевавший в начало его статьи «Георгий Иванов» («Новый журнал». 1955, кн. XLII., с. 110-126): «Этот жуткий маэстро собирает букеты из весьма ядовитых цветов зла».

[191] Из Евангелия от Иоанна (1:10), старый церковно-славянский перевод. В менее цитируемом русском переводе: «В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал. Пришел к своим и свои Его не приняли».

[192] После увольнения Мельгунова очередная, тридцать вторая «тетрадь» «Возрождения» за март—апрель 1954 г. вышла без имени главного редактора. Журнал открывался обращением «От издательства „Возрождение"», заканчивавшимся перечнем авторов, «статьи и беллетристические произведения» которых будут помещены в ближайших «тетрадях». Среди них: «…Н. В. Майер, Г. А. Мейер, Юрий Мейер…» Никита Васильевич Майер (1879—1965) — адвокат, в «Возрождении» печатал рассказы и обозрения; Георгий Андреевич Мейер (1894—1966) — публицист, критик, постоянный сотрудник «Возрождения»; Юрий Мейер, рецензент «Возрождения», скорее всего полный тезка Г. А. Мейера, подписывавшийся, чтобы не вносить путаницу, вместо «Георгий», «Юрий» — варианты одного имени. Если это так, то похоронен он там же, где и Г. И. - на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, с выбитыми на надгробии датами жизни: «1895—1957».

[193] Роман Одоевцевой «Год жизни», в конце концов в «Возрожденьи» был напечатан (1957, № 63-65 и 67-69).

[194] Стихотворение Г. И. «На полянке поутру…» со строчками: «Тут же рядом камбала / Водку пила, ром пила…». Напечатано в «Новом журнале» (1954, кн.XXXVIII. с. 160).

[195] Незавершенная поэма Кольриджа обрывается сценой бесплодной мольбы прекрасной юной леди Кристабель к отцу сэру Леолайну — удалить из замка другую прекрасную леди, Джеральдину. Старый барон, поддавшись темным чарам Джеральдины, отказывает дочери.

[196] Статьей «Конец Адамовича», напечатанной в «Возрождении» (1950, № 11), Г. И. порвал отношения со своим ближайшим другом. Внешним завершением «примирения» стала рецензия Г. И. на книгу Адамовича «Одиночество и свобода» («Новый журнал». 1955, кн. XLIII, с. 296-297). См. об этом: А. Ю. Арьев. «Когда замрут отчаянье и злоба» («Звезда». 2008, № 8, с. 55-82).

[197] В статье «После Бунина» Н. И. Ульянов пишет: «Русская литература чувствует себя так, как, вероятно, будет чувствовать последний человек на земле, когда останется совершенно одиноким перед лицом наступающих ледников. Говоря „русская литература", разумеем, конечно, литературу эмигрантскую <…> в СССР ее не существует. Там уже ледники» («Новый журнал». 1954, кн. XXXVI, с. 134).

[198] У Галины Кузнецовой в «Грасском дневнике», печатавшемся в «Новом журнале», есть запись от 8 июля 1927 г. о том, как Бунин «громил» символистов и Блока: «Конечно, многое надо отнести на счет обычной страстности И. А. Он кричал, например, вчера о Блоке: "Лакей с лютней, выйди вон!" чем заставил меня искренне расхохотаться, после чего стал смеяться и сам» (цит. по: Галина Кузнецова. «Грасский дневник». М., 1995, с. 28). Фраза «Совал Христа в свои бульварные романы» относится к Достоевскому. Однако произносит ее у Бунина убийца, герой рассказа «Петлистые уши» (1916): «Мучился-то, оказывается, только один Раскольников, да и то по собственному малокровию и по воле своего злобного автора, совавшего Христа во все свои бульварные романы».

[199] «Патент на право рукополагать» - очевидно, парафраз первой строчки стихотворенья А. А. Фета «На книжке стихотворения Тютчева» (1884): «Вот наш патент на благородство...».

[200] В статье «После Бунина» Ульянов, говоря о бытующих в эмиграции традиционных русских предрассудках касательно роли литературы в обществе, вспомнил статью Ленина 1905 г. «Партийная организация и партийная литература»: «…Никто из левого стана ему не возражал и от него не отмежевался. Ему позволили говорить от имени всей социал-демократии <…>. Ответ ему дан был на страницах „Весов" <…>. Многие из теперешней эмиграции были в то время врагами того журнала и той литературы, к которым принадлежал автор отповеди Ленину (имеется в виду Брюсов, выступивший в „Весах" под псевдонимом „Аврелий". — Публ. ). Эта литература, дерзнувшая заявить о своих правах сбросить ярмо политики и „общественности" <…> — прозвана была в отместку „декадентской". С нее начался ренессанс нашей поэзии. Ни Брюсов, ни Блок, ни Иннокентий Анненский, ни Ахматова, ни Гумилев, ни Георгий Иванов, ни Мандельштам, ни Клюев и Есенин, ни Маяковский и Пастернак невозможны были без декадентства» (стр. 143-144).

[201] Рецензия Ульянова на антологию «На Западе» нам неизвестна. Возможно, речь идет лишь о намерении ее написать.

[202] После войны Гуль некоторые свои книги 1920-1930-х гг. об исторических персонажах М. Бакунине, Б. Савинкове и др. издавал под новыми названиями и в новых редакциях.

[203] Эти два стихотворения Г. И. не печатались и до сих пор не обнаружены.

[204] Самая крупная подюорка Г. И. в «Новом журнале» - «Стихи 1950 года», 20 стихотворений (1951, кн. XXV, с. 130-138). В подборке «дневник (1954)» оказалось 18 стихотворений (1954, сентябрь, кн. XXXVIII, с. 155-162).

[205] Юрий Константинович Терапиано (1892-1980) – поэт, прозаик, критик, участвовал в Белом движении, с 1920 г. в эмиграции, с 1922 г. - во Франции. Один из организаторов и первый председатель «Союза молодых писателей и поэтов» в Париже (1925), постоянный участник собраний «Зеленой лампы», создатель литературной группы «Перекресток», в 1955- 1978 гг. заведовал литературно-критическим отделом «Русской мысли». В его книге «Литературная жизнь русского Парижа за полвека (1924 — 1974)» (1987) значительное место отведено фигуре Г. И.

[206] Владимир Иванович Немирович-Данченко (1858-1943) — писатель, режиссер, основавший совместно с К. С. Станиславским в 1898 г. Художественно-общедоступный театр (в дальнейшем МХТ и МХАТ). История, рассказанная Гулем, похожа на анекдот. Станиславский скорее прославился своим знаменитым «Не верю!» То есть как раз поисками правды, по крайней мере на сцене, что, впрочем, для него было не одно и то же, что в жизни. Описание знаменитой встречи с Немировичем-Данченко в московском ресторане «Славянский базар» на Никольской ул. (а не в «Праге») в 1897 г. он заканчивает совершенно противоположным тезисом: «Критикуя и не боясь говорить и выслушивать правду, мы взаимно познавали друг друга...» (К. С. Станиславский. «Моя жизнь в искусстве». М., 1980, с. 193).

[207] Стихотворение «Умер булочник сосед...» Г. И. увещеваниям внял, впервые стихотворение напечатано после смерти поэта («Возрождение». 1958. № 88, с. 85).

[208] Очевидно, тут идет речь об оплате отвергаемого стихотворения.

[209] Э. Хапгуд.

[210] Имеется в виду журнал «Возрождение». См. письмо 31.

[211] Роман Гуль. «Цветаева и ее проза»(«Новый журнал». 1954, кн. XXXVII, с. 129-140). С Цветаевой Гуля в 1922 г. в Берлине познакомил И. Г. Эренбург по просьбе самой Цветаевой. См. ее письма к Гулю; Марина Цветаева. Собр. Соч. в семи томах. Т. 6. М., 1995.

[212] Борис Николаевич Ширяев (псевд. Алексей Алымов; 1889 -1959) — романист. критик, публицист, участник Первой мировой войны, в 1922 г приговорен большевиками к расстрелу, замененному 10 годами Соловецкого лагеря. При немцах (с 1942) редактировал ставропольскую газету «Утро Кавказа», затем в Белграде издавал газету для русских казаков, в 1945 г оказался в Италии. После войны печатался в «Возрождении», «Гранях» и др., а также в «Нашей стране» (Буэнос-Айрес), в газете, издаваемой его лагерным другом И. А. Солоневичем. В 1954 г. Издательство им Чехова вы пустило наиболее известную книгу Ширяева «Неугасимая лампада» — воспоминания, охватывающие период от Соловков до выдачи в 1945 г. союзниками казаков советской стороне. В «Новом журнале» Ширяев Гулем прямо не упоминается, но цитируется: «Только недавно в одном эмигрантском журнале я прочел <...> отзыв о Цветаевой (я бы сказал, соцреалистический навыворот). В нем автор для творчества большой русской поэтессы не нашел другой оценки, как "излом и вывих" и для вящей убедительности провел параллель с какой-то девицей, по-матросски "крывшей" с эстрады. Разумеется, Цветаевой этот отзыв не коснется. Но о литературном уровне говорит много» (с. 133). Гуль имеет здесь в виду статью Ширяева о Цветаевой в «Возрождении» (1954, № 32) «Излом и вывих».

[213] Имеется в виду статья Ульянова «После Бунина». См. письмо 31.

[214] В статье «Цветаева и ее проза» Гуль пишет. «В своей блестящей статье "После Бунина" <...> Н. Ульянов указал на наступление в советской литературе ледникового периода» («Новый журнал». 1954, кн. XXXVII. с. 129).

[215] Вера Алексеевна Неведомская, рожд. Королькова — жена В. К. Неведомского, владельца имения Подобино, соседнего с гумилевским имением Слепнево. Ее «Воспоминания о Гумилеве и Ахматовой» напечатаны в кн. XXXVIII «Нового журнала» (с. 182-180).

[216] Владимир (первоначально С.) Юрасов, наст, имя Владимир Иванович Жабинский (1914-1997) — прозаик, учился в ЛГУ, в 1937 г. арестован, в 1941 г. бежал, жил с поддельными документами; в 1947 г., посланный по работе в Германию, перешел в Западный Берлин. С 1951 г. жил в США.

[217] «Великий Муфтий», т. е. И. А. Бунин, скончавшийся в Париже 8 ноября 1953 г., писал Гулю 10 сент. 1953 г.: «А последнее письмо Ваше, столь подобострастное, я прочел с удовольствием, с большим удовольствием, - люблю хвалы мне, "подхалимаж" не меньше Сталина!» («Письма к Роману Гулю». Публикация Григория Поляка // «Звезда». 1995, № 2, с. 8).