— Но ты веришь в воскресение и жизнь[84],— сказал Катон, — Если б я действительно верил сейчас в это, я бы тоже смеялся. Я не уверен, что вообще когда-нибудь верил. Ты веришь, и поэтому то, что ты только что говорил, должно быть, для тебя, своего рода бессмыслица, магическое заклинание мне, я понимаю, во спасение, как вещи, которые говорятся из-за занавески исповедальни, только, конечно, более изощренные. В конце концов ты веришь в персонифицированного Бога…
Брендан молчал.
— Ведь веришь, не так ли?
Выдержав паузу, Брендан ответил:
— Это другая история. Мы мыслим в личностных категориях, вынуждены так мыслить. Но Бог непредставим, непостижим и безымян. Dyspherastos и thaumastos. Знаю, все это старая «игра». Но человек живет этим, и все меняется. Ты никогда не жил этим по-настоящему, с самого начала был временным священником. Был им на собственных условиях. Теперь, когда, наконец, ты можешь перестать быть временным…
— И низвергнуться в бездну.
— Ты говорил об уходе.
— Не только говорил, а действительно выхожу из «игры».
— Неужели? Время покажет. Я не о том, что ты стал мирянином. Ты не сможешь уйти от Бога, просто пройдя какие-то формальные процедуры.
— Но, Брендан, ты веришь в Бога или нет? То есть я не обвиняю тебя в том, что ты прикидываешься, ты правдив, и благодаря тебе правдиво еще кое-что… но это ничего не говорит о Боге, я имею в виду, что даже ты не в силах выдумать Его! Так ты веришь в Бога?
— Невозможно честно ответить на вопрос, пока не знаешь, что он значит для спрашивающего.
— Не будь таким изворотливым. Если не знаешь, личностей ли Бог, то что происходит с твоей христологией?
— Я предоставляю Христу заботиться о моей христологии.
— Тебе бы законником быть. Помню, отец Белл говорил, что ты лучший теолог в ордене.
— Это было так давно, дорогой мой.
— И с тех пор ты перестал? Перестал мыслить, ты, у кого это так хорошо получалось?
Брендан ногой в тапочке ткнул книги на полу:
— Человеческая мысль имеет свой предел.
— А как же люди прошлого? В конце концов все мы долго думали над этим.
— Что мы можем реально знать о людях прошлого? Мы так мало понимаем взгляды, которые высказаны только в книгах. Горизонт нашего понимания и воображения так узок.
— А Новый Завет?
— Это исключение. Его исключительность — одна из немногих несомненных вещей.
— А твой приятель Платон?
— Дела человеческие — вещь несерьезная, но относиться к ним должно серьезно. Мы — марионетки в руках Бога.
— Он это сказал?
— Мы можем видеть Платона только сквозь туман его оригинального изобретения — европейской философии.
— А все те блестящие мыслители, которые пришли к учению о Троице?
— Согласен, блестящие. Разумеется, мы обязаны мыслить, по крайней мере, некоторые люди обязаны. Но размышление, таким образом, есть просто способ не дать себе вернуться обратно ко всякого рода иллюзиям, способ удержаться где-то вблизи истины, даже когда, особенно когда, истину невозможно сформулировать.
— Наверное, я больше похож на своего отца, чем привык считать. Он убежден, что религия — это чистое суеверие. Я начинаю думать, что по большей части это так.
— О да, конечно. Но, Катон, забудь о разуме и логике. Просто веруй в Христа, в Христа, которого Церковь не может у тебя отнять.
[84] Т. е. в Христа («Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет». Ин. 11:25).