К НЕВЕДОМЫМ БЕРЕГАМ.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все потрясены; как в сказке, перед изумленными взорами широким полукругом раскинулся новый город. У воды, отра­жаясь в ней, громадное здание с двумя башнями по бокам. Это казарма гарнизона. Дальше внушительный корпус для лавок и материального склада. Пристань с громадным сара­ем и двухэтажным, обращенным к морю вторым складом, дом для служащих, эллинг с кузницами. По правую сторо­ну – еще дом, кухня, баня.

Удивлению прибывших нет границ, когда Баранов пока­зывает свое хозяйство. Восемь домов – это и так всем видно, но, оказывается, кругом разведены и щеголяют густой зе­ленью овощей пятнадцать огородов...

– Юрий Федорович, прошу обратить особое внимание на то, к чему вы сами щедро руку приложили, – говорит Баранов и ведет к скотному двору.

Какое богатство: четыре коровы, две телки, три быка, овца и баран, три козы, свиньи, куры...

– Да вы североамериканский крез, Александр Андре­евич, – смеется Лисянский, – а кроме того, маг и волшеб­ник. А сами-то где живете?

– Я? А так... Я еще не вполне устроился, – смущенно бормочет главный правитель Русской Америки. – Потом по­кажу, а теперь пойдемте обедать.

Проходят мимо нескольких колошских юрт. Здесь жи­вут немногие не устроенные еще каюры и кадьякские аме­риканцы.

– Вот еще не успел... но к осени устроим и этих... – как бы извиняясь, говорит Баранов.

– А это что? – спрашивает Лисянский, указывая на до­щатый, наскоро сшитый сарайчик с одним слюдяным окошком у самой земли.

– Здесь пока я... – сконфуженно говорит Баранов и ста­рается заслонить собой вход.

Но гости бесцеремонны и, главное, на Кадьяке наслы­шались легенд о Баранове, которого знают хорошо не только побережье Северной Америки, но даже Калифорния, Санд­вичевы острова и капитаны судов всего мира.

Входят...

«Пять аршин на шесть, – мысленно определяет Лисян­ский, осматриваясь, – высота до потолка около четырех...»

На покрытой густой плесенью деревянной стене – отсы­ревшая одежда, на кое-как подвешенной полке – книги, на деревянном некрашеном столике – бумаги и вместо лампы ситхинский «чадук». В углу – постель из набитого мхом тюфяка и такой же подушки. На простыне лежит, видимо вместо одеяла, дорожный суконный плащ. Весь угол комнаты в воде, которая доходит до половины обеих ножек косо стоящей койки.

На немой вопрос гостей хозяин окончательно конфузится и пытается объяснить:

– Каждый день вытираем плесень со стен... С весны все дожди, сыро... Сегодня, видимо, еще не вытирали... А это, видите ли, – кивает в сторону кровати, как бы отвечая на вопрос, – ночью дождь шел... с площади натекло. По-на­стоящему надо бы приподнять этот угол дома, да как-то все руки не доходят... Ну, это все неинтересно, – прерывает он себя, – пойдемте обедать, нас ждут...

На следующий день все ночевавшие на берегу своим видом возбуждали сочувствие и смех: распухшие физиономии кровоточили, под слипшимися глазами образовались багро­вые пятна. Это оставила следы мошка, но не сибирская, а еще злее. Особенно ядовитыми оказались укусы москитов и маленького насекомого вроде черной мушки с белыми лап­ками.

Побывали и на горе Эчком. Оказалось, что его кратер на­полнен снегом, который летом оседает, тает и образует бас­сейн – водой его питаются бегущие с горы чистые, веселые ручейки. Запасались противоцинготными средствами: диким щавелем, моченой брусникой, брусничным соком, диким лу­ком, чесноком, сельдереем, ложечной и огуречной травами, сараной и ягодами – шикшей, черникой, смородиной, мали­ной. Грузились. Принимали гостей.

Не скоро и с различными церемониями собрался получать своего сына-аманата, прибывшего на «Неве» из Кадьяка, глав­ный ситхинский тойон Сагинак, настолько важный, что даже для удовлетворения естественных потребностей заставлял себя носить на плечах. Он прибыл со свитой на двух больших батах, в сопровождении трех байдарок. Подходя к берегу, сопровождающие затянули разноголосицей какую-то песню. На носу передней лодки стоял почти голый колош и, держа в одной руке содранную орлиную шкурку, вырывал из нее пух и сдувал его на воду. Остальные с тойоном во главе, стоя в лодках, плясали на месте. Тойон при этом в такт и не в такт махал орлиными хвостами.

Лодки причалили, но гости не выходили из них, наслаж­даясь специально для них устроенной на берегу пляской чугачей. Появился отряд кадьяковцев. Кадьяковцы подняли лодки с людьми и тойоном прямо с воды и опустили уже на суше.

– Хорошо бы этих американских чванных древлян, по примеру святой Ольги, бросить в яму и закопать, как вы ду­маете? – спросил Лисянский Баранова.

Не выходя из лодок, гости продолжали несколько минут любоваться плясками, после чего тойон был положен на ковер и отнесен в назначенное для приема место. Туда же были отнесены и остальные гости, но не на ковре, а на руках.

Посольство пировало на берегу у Баранова до утра, и только на следующий день состоялась церемония передачи подросшего и располневшего сына.

Побывал в гостях на «Неве» и знаменитый Котлеан, уже не главный, а простой тойон, но еще более важный, чем пре­жде, во всем подражавший главному.

Прежде чем пристать к берегу, он прислал Баранову в по­дарок одеяло из черно-бурых лисиц, а Баранов отдарил его табаком и синим халатом с горностаями. Свита, получившая табак от Лисянского, одарила его корнем джинджами, ков­рижками из лиственничной заболони и бобрами.

Котлеан признал себя виновным в восстании и разрушении Ситхи, но обещал впредь оставаться другом. Несмотря на более чем холодный прием, он прогостил четыре дня.

В день отплытия Лисянский сказал Арбузову:

– Я решил на Сандвичевы острова не заходить и взять курс прямо к островам Ландроновым.

– Почему? – спросил Арбузов, разглядывая на карте прочерченную капитаном толстую синюю черту маршрута.

– А видите ли, я хочу пройти по тем местам, где капитан Портлок в тысяча семьсот восемьдесят шестом году поймал тюленя. А мы, когда шли на Кадьяк, видели что-то похожее на выдру. Может, удастся что-нибудь открыть... – задумчиво проговорил Лисянский и продолжал: – Пройдем по неизве­данному пути до самых тропиков. При этих условиях мы, быть может, наткнемся на остров, о котором перед нашим отплытием из Кронштадта писал Крузенштерну граф Ру­мянцев.