К НЕВЕДОМЫМ БЕРЕГАМ.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Успокойся, моя крошка, – говорил Резанов, нежно поглаживая ручку Консепсии.

– Нет, вы подумайте, эти наглецы, оба старались уверить меня, что вы... что ты... милый мой, – девушка прервала свою речь поцелуем, – что ты не любишь меня и затеял это сватовство по каким-то особым дипломатическим соображени­ям. Подумай!

– Какие негодяи! – возмутился Резанов, но тут же вздрогнул от мысли, что святые отцы, пожалуй, недалеки от истины. – Что же еще они говорят?

– Что ты, устроивши свои дела, тотчас же бросишь меня одну, там, у себя, на диком и холодном севере, и никто не узнает, где я и что со мной. Это они говорили и отцу.

Резанов решил действовать энергично. Со святыми отцами он пошел в открытую и, сделавши ценный вклад на нужды францисканского духовного ордена, так как францисканцы отрицали личную собственность, добился церковного обруче­ния, а затем поддержки перед его святейшеством, папой рим­ским, в разрешении на брак.

– Все это очень просто, – убеждал Резанов будущего тестя, – тотчас по прибытии в Петербург я добьюсь назна­чения посланником в Мадрид и устраню все недоразумения между обоими дворами. Затем я отплыву из Испании в Вера-Круц и через Мексику явлюсь в Сан-Франциско осуще­ствлять торговые сношения. Вот тогда-то я и увезу ненагляд­ную мою Консепсию. – Он при этом прозрачно намекнул, что некоторые из русских аристократов целыми семьями пере­ходили в католичество. Смакуя эту возможность и в данном случае, отцы ликовали.

Консепсия с восхищением внимала увлекательным планам Резанова, но наедине, когда фантастические по быстроте рас­четы передвижений заменялись трезвыми, обычными, выходило, что ждать возвращения Резанова можно не раньше чем через полтора года.

– Полтора года! – горестно повторяла Консепсия и пла­кала, пряча лицо на груди у Резанова.

В семье Аргуелло давно утвердилась тирания Консепсии, и буквально все, включая и друга детства Аргуелло, старого губернатора, старались предупреждать ее желания. Губернатор вскоре почувствовал себя гостем у Резанова.

«Тридцатилетняя и примерная с комендантом дружба гу­бернатора, – описывал Резанов немного позже в одном из своих писем в Петербург пребывание в Сан-Франциско, – обязывала его во всем со мною советоваться. Всякая получае­мая им бумага проходила через руки Аргуелло и, следова­тельно, через мои. Но в скором времени губернатор сообразил сделать мне ту же доверенность, и, наконец, никакая уже почта ни малейших от меня не заключала секретов. Я бол­тал час от часу более по-испански, был с утра до вечера в до­ме Аргуелло, и их офицеры, приметя, что я ополугишпанился, предваряли меня наперерыв всеми сведениями так, что ника­кой уже грозный кумир их для меня страшен не был».

Резанов осмелел настолько, что пожаловался губернатору на миссионеров, которые задерживали подвоз хлеба, и совер­шенно размякший старик откровенно признался, что они, как он подозревает, ожидают курьера: тогда, надеются они, мож­но будет задержать «Юнону» и получить даром привезенный ею груз. Тут Резанов заметил губернатору, что сам он является причиной этих необоснованных надежд, так как не снимает поставленного в Санта-Кларе гарнизона. Гарнизон был снят, а миссионерам отдано приказание поторопиться, иначе будут изысканы другие пути снабжения.

К этому времени при содействии Консепсии и ее брата заготовлен был хлеб с фермы инвалидов. Как только дви­нулся этот транспорт, францисканские миссии наперерыв ста­ли возить хлеб в таком количестве, что вскоре пришлось уже от него отказываться.

На правах близкого родственника коменданта Резанов стал распоряжаться и гарнизоном: испанские солдаты были в постоянных разъездах по его делам, то подстегивая возку хлеба, то доставляя на корабль воду, то хлопоча о разных других, кроме хлеба, продуктах и вещах, то, наконец, рабо­тая до изнеможения по устройству празднеств.

Резанов принимал гостей в доме Аргуелло, но устроил прием и на корабле. Пороху не щадил, жгли и свой и испан­ский и веселились так, что даже старый губернатор, несмотря на слабость ног, неоднократно пускался в пляс. Испанские гитары чередовались с русскими песенниками.

В ответ на полные жизни, веселья и ловкости русские пля­ски матросов Консепсия со своим братом сплясала с кастанье­тами под гитары такое бешено-огневое фанданго, что у зрите­лей стеснялось дыхание, а бедный егерь Иван, которому по­казалось, что пляшет она только дня него, выбежал на палубу и там, прислонившись к холодным поручням, просидел до самого рассвета. Давыдов устроился около привлекательной и женственной Анны и долго не мог понять, как это раньше не замечал ее. Два испанских поклонника, караульный офи­цер в Сан-Франциско и монтерейский комендант были пре­дусмотрительно откомандированы в Монтерей...

Бежали дни. Корабль был отремонтирован и щеголял новой окраской, чистотой и белизной. Трюм и всевозможные закоулки были до отказа заполнены пшеницей, мукой, ячме­нем, горохом, бобами, солью и сушеным мясом. Можно было бы нагрузить еще три таких судна, но, увы, их не было. Пришлось примириться с тем, что и пять тысяч пудов про­довольствия – количество не малое.

Наступил день расставания. Толпа народа покрыла берег, у которого, в расстоянии одного кабельтова, носом к выходу из гавани мирно стояла на якоре разукрашенная российскими и испанскими флагами «Юнона». Многочисленные друзья и близкие на шлюпках и катерах были доставлены на корабль.

Торжественно и грустно прозвучала прощальная речь прослезившегося губернатора с пожеланиями счастливого пути. Острой болью отозвалась в сжатом тоской девичьем сердце Консепсии ответная бодрая и рассчитанная на эффект речь Резанова.

«Он не любит меня», – назойливо повторяло без конца это неопытное, но чуткое женское сердце.

Молча выпили по бокалу вина. Начались прощальные объятия и поцелуи.

Когда в почтительном поклоне, бесстрастными губами привычно холодный и такой уже далекий и недоступный чу­жеземец припал к дрожавшей мелкой дрожью трепетной ручке, у Консепсии не хватило смелости броситься к нему на шею: помолвка их и обручение были пока секретом.

Гости стали садиться в свои катера. Шлюпки уже под­няты на корабль. Важный и торжественный Хвостов входит на капитанский мостик. Давыдов посылает поцелуй за поце­луем донне Анне. На корме стоит прямой и сухой Резанов и изредка помахивает шляпой.

Острый огненный клин вылетает из орудия, и звонкое эхо много раз повторяет резкий звук выстрела. За ним другой, третий – корабль окутывается дымом, сквозь который время от времени проступают знакомые, милые лица... И когда начинает отвечать крепость, дым рассеивается, и с высокого берега ясно видно, что корабль уже снялся с якоря и, украсившись розовыми на заходящем солнце парусами, медленно скользит к выходу из гавани.

Консепсия молча берет у отца подзорную трубу, и долго она дрожит в ее нервных, далеко вперед вытянутых руках. И вдруг горизонт заволакивается не то туманом, не то появившейся на глазах влагой.

– Ты устала смотреть, дитя, – приходит к ней на по­мощь, отнимая трубку и нежно обнимая, отец и видит, как две крупные слезинки падают на землю: «Нет, не любит...»

Резанов, тоже с трубкой в руке, – на капитанском мо­стике, рядом с Хвостовым. Он видит на далеком берегу хо­рошо освещенную группу лиц и Консепсию, но трубка не дро­жит в его руке и глаза не заволакиваются туманом.

Случайно брошенный в сторону Хвостова взгляд застав­ляет присмотреться к нему пристальнее: тот же, как в дале­ком прошедшем, точно камея, тонкий энергичный профиль и вместе с тем что-то новое, бодрое.

– Николай Александрович, а как ваше с Давыдовым ухаживание? – с игривой ноткой в голосе спрашивает он.

– Великолепно! – отвечает Хвостов. – Мы не теряли времени даром, Николай Петрович, и, носясь верхом по горам и долам с сестрами да на охотах с братом, многое успели высмотреть.

– Да ну? – удивился Резанов. – Например?