Броненосцы типа «БОРОДИНО»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Будни эскадры. На баке во время якорной стоянки (вверху) и построение корабельного оркестра на юте.

В заботах о -создании наибольших возможностей для деятельно выполнявших свою задачу японских разведчиков З. П. Рожественский запретил просившему разрешение командиру крейсера "Урал" вмешаться в японские переговоры. Его мощная станция могла надолго вывести из строя все японские передатчики. "Не мешать японцам телеграфировать", – был ответ командующего. В том же духе отвечал он и па вопрос об этом в следственной комиссии. Оказывается, адмирал был озабочен сохранностью станции "Урала", которая, видите ли, всегда расстраивалась, как только начинала работать. Отказался он и от намерения отогнать разведчиков огнем 305-мм орудий "Суворова" (о таком намерении по эскадре было сделано оповещение), а когда ближайшие к разведчикам корабли, не смея без разрешения броситься в атаку (говорят, что командир "Осляби" запрашивал об этом адмирала и получил отказ), не выдержали напряжения (комендоры держали врага под прицелом 40 минут) и, не выходя из строя, открыли стрельбу, последовал второй, вошедший во все хрестоматии, исторический приказ: "Не бросать снарядов".

Вся эта идиллия с мирно сопровождавшими эскадру и усиленно телеграфировавшими японскими крейсерами продолжалась до полудня, когда до адмирала вдруг дошло, что главные силы японского флота, которым он столь галантно помог без затруднения сосредоточиться, должны находиться уже где-то поблизости. "Они, наверное, нападут в строе фронта" (секрет этого озарения также остался не раскрыт), а потому и свою эскадру адмирал решил перестроить во фронт. Но разведчики не хотели проявить деликатность и продолжали висеть на флангах эскадры. По-прежнему не решаясь их обеспокоить, З. П. Рожественский начал маневр, дождавшись, когда набежит мгла. Но мгла рассеялась, эскадра снова стала видна разведчикам, и адмирал, дабы преждевременно не обнаружить свой маневр, отменил перестроение во фронт для продолжавших идти в кильватере 2-го и 3-го броненосных отрядов, а уже выстроившемуся во фронт 1-му отряду приказал (ведя его за собой) перестроиться обратно в кильватерную колонну. Позднее явилась версия о том, что адмирал, удрученный нестройно выполнявшимися маневрами, махнул будто бы рукой и отказался от всех перестроений. Так ли это было или перед нами очередная версия адмиральских апологетов – сегодня, видимо, уже не разобраться. В итоге всех этих маневров образовались две колонны, шедшие одним курсом в расстоянии 10- 20 каб, причем "Ослябя" – головной левой колонны (2-й и 3-й броненосные отряды) оказался на правом траверзе "Орла" – концевого правой колонны. Тогда же, словно ожидая этот момент, из мглы справа на бешеной (в сравнении с 9-уз русских кораблей) 16-уз скорости показался, пересекая курс русской эскадры, подоспевший японский флот.

Впереди холодные волны Цусимы.

Застигнутый врасплох, З. П. Рожественский заметался и, дабы кильватеру врага противопоставить свою кильватерную колонну, повернул влево, чтобы затем встать впереди и образовать из всех своих 12 броненосцев единый, вытянувшийся гуськом строй. Но глазомер "генерал-адъютанта" оказался никуда не годным: 11-уз скорость, с которой правая колонна пыталась "влезть" в голову левой, оказалась недостаточной для выполнения маневра. Колонна 1-го броненосного отряда ("Суворов", "Император Александр III", "Бородино", "Орел") уходила вперед очень медленно и, выстроившись в кильватер чуть правее левой, отставала, по крайней мере, на один корабль, отчего "Орел" оказался на правом траверзе "Осляби". Но З. П. Рожественский счел маневр выполненным (репетичного корабля, который мог бы дать ему знать о действительном взаимном положении броненосцев, он не предусмотрел) и тотчас же "сбросил" скорость своей колонны до тех же 9 уз, каким шла колонна левая. Одновременно, дабы всегда оставаться правым, он поднял сигнал: "2-му и 3-м отрядам вступить в кильватер 1-му".

Чтобы выполнить это приказание, ведущий левой колонны "Ослябя" сначала пропустил вперед "Орел", только еще вышедший на его правый траверз и уже двигавшийся с той же 9-уз скоростью. Способ выполнения был один – уменьшить скорость или даже остановиться, дав "Орлу" уйти вперед, а затем, описав коордонат вправо, выйти в кильватер "Орлу" и всей шедшей несколько правее колонне 1-го отряда. Так на виду уже сближавшейся контркурсом японской эскадры произошел тот самый "кавардак", который вполне точно (на основе опубликованных свидетельств) описал в "Цусиме" А. С. Новиков-Прибой. Вслед за уменьшившим скорость, а затем и вовсе остановившимся "Ослябей" начали уменьшать скорость и выкатываться из строя следовавшие за ним "Сисой Великий", "Наварин", "Адмирал Нахимов".

Лучшего подарка для японцев нельзя было придумать: стреляя по скучившимся, почти остановившимся кораблям, можно было, накрыв их эллипсом рассеивания огня всей эскадры, добиться исключительно высокого процента попаданий. Все это произошло в момент, когда японцы, дойдя контркурсом почти до траверза "Осляби" (многие участники боя настаивают именно на этом положении), начали циркуляцию влево вслед за головным броненосцем "Микаса" и ложиться на сближавшийся, почти параллельный с русскими курс. Этот поворот, который продолжался, по разным оценкам, от 10 до 20 минут, предоставлял русским казавшуюся до того мгновения невероятной возможность выигрыша всего похода и боя. Делая этот рискованный поворот, японский командующий в течение всего маневра намертво привязывал спой флот к жестко фиксированной позиции – петле, проходившей его кораблями, которая при наличии предприимчивости у противника и давала ему возможность подойти почти вплотную и завязать ближний бой. Уклониться от такой стремительной таранно-минно-артиллерийской атаки (все эти виды оружия можно было применить с невозможной в других обстоятельствах эффективностью) японцы, не закончив поворота, не могли. Атаку могли предпринять (с участием быстроходного "Осляби") имевшиеся у З. П. Рожественского четыре новейших броненосца типа "Бородино". Словно бы созданные в предвидении такой атаки, эти корабли Отличались исключительно надежным бронированием из двух полных (по всей длине корпуса) броневых поясов и двойным или тройным превосходством (в бою "лоб в лоб") в числе 152-мм пушек, бронебойные снаряды которых могли пробивать почти всю броню японских броненосцев.

Превратив атаку в скоротечную беспорядочную свалку и единоборство одиночных кораблей, русские могли реализовать вполне удовлетворительную, мало чем уступающую японцам, боевую подготовку своих кораблей для одиночного боя и, наоборот, лишили бы японцев их главного преимущества- умения вести хорошо организованный и управляемый артиллерийский эскадренный бой с применением массированного огня с дальних расстояний. На эскадре не могли не знать, что в боях под Порт-Артуром японцы с близких расстояний стреляли гораздо хуже, чем с дальних. А главное, такая атака позволила полностью нейтрализовать органический, как считал З. П. Рожественский, недостаток его эскадры – "тихоходность".

Обладая З. П. Рожественский хотя бы малой способностью к "глазомеру, быстроте и натиску", которыми была пронизана суворовская "наука побеждать", будь он способен на подлинно творческие озарения, вспомни он не раз повторявшиеся С. О. Макаровым слова своих великих предшественников: "на войне обстановка повелевает", и имя его, случись эта вполне возможная, дерзкая и смелая атака, вошло бы в ряд с именами самых славных флотоводцев. Но роль флотоводца была, как это теперь очевидно, не по нему. Хотя Рожественский и оценил, если верить его позднейшим показаниям, "необычайно выгодные условия" для первого удара эскадры, однако он оказался неспособен мгновенно принять решение и молниеносно использовать предоставлявшийся ему неслыханно счастливый и почти гарантированный шанс если не разгромить японский флот, то провести с ним бой на равных. Его интеллекта хватило лишь на то, чтобы, не меняя ни курса, ни строя, ни скорости эскадры, поднять в 13 час. 49 мин. флажный цифровой сигнал "единица", что означало "бить по головному", и одновременно начать стрельбу самому. Этим он с первой минуты начисто дезорганизовал и без того весьма зыбкую систему управления огнем эскадры. Ведь согласно его же приказам, пристрелку должен был осуществить сначала головной корабль, а затем, получив от него корректурные данные о прицеле, могли открывать огонь и остальные корабли. "Единица", поднятая на мачте "Суворова", заставила открыть огонь сразу все корабли. Не отличая падения своих снарядов, в беспорядке сыпавшихся вокруг "Микасы", наши корабли не могли корректировать свою стрельбу, а полное отсутствие на эскадре даже зачатков системы массирования огня сделало его для японцев почти безвредным. Новые, но обладавшие недостаточной базой дальномеры Барра и Струда помочь не могли.

В те неумолимо истекавшие для русских последние минуты надежды, когда японцы начали свой поворот, а русский командующий, подставив под расстрел "Ослябю" и следовавшие за ним корабли, занимался лишь выравниванием строя, В. И. Бэр мог бы спасти положение. Словно самой судьбой уже выдвинутый в направлении к японской эскадре, обладая по праву адмиральского флага властью командовать своим отрядом, "Ослябя" во главе своих кораблей был вполне в состоянии сделать то, на что оказался неспособен З. П. Рожественский. В этом бою, в котором отличная выучка комендоров "Осляби" и повышенное бризантноё действие 254-мм снарядов могли бы нанести японцам ощутимые повреждения, были все шансы общими силами 2-го броненосного отряда подбить один из японских кораблей, и тогда делалась реальной возможность подхода и кораблей 3-го броненосного отряда контр-адмирала Н. И. Небогатова. В этих условиях подоспевшим кораблям 1-го броненосного отряда оставалось бы довершить разгром японцев. Во всяком случае в условиях боя кораблей один на один японская эскадра могла бы быть, безусловно, рассеяна и не смогла бы добиться той победы, которой в конце концов завершился Цусимский бой. Не было бы и того постыдного по своей беззащитности расстрела "Осляби" всей японской эскадрой, не было бы и его столь быстро последовавшей бессмысленной гибели.

Увы, изучением великих сражений прошлого, освоением уроков активной тактики и всего блистательного опыта Суворова, Нельсона, Ушакова, Сенявина, Нахимова, видимо, не утруждали себя ни З. П. Рожественский, ни В. И. Бэр, ни большинство тогдашнего флотского офицерства. Все военачальники той поры, как горько заметил один из воевавших в Маньчжурии полковых командиров, проявили лишь одну несомненную способность – "водить порученные им войска на убой". Не вспомнили на "Ослябе", уже загоревшемся от первой серии сыпавшихся на него японских снарядов, и о подвиге командира броненосца" Ретвизан" Э. Н. Щенсновича, который в опасной ситуации, грозившей в бою 28 июля 1904 г. русской порт-артурской эскадре потерей ее управления (из-за выхода из строя флагманского броненосца "Цесаревич" и растерянности второго флагмана), нашел в себе решимость вырваться из кучи сбившихся кораблей и в одиночку, принимая весь огонь на себя, броситься в таранную атаку на флагманский броненосец "Микаса". Не решившись использовать предоставившийся ему шанс, В. И. Бэр остался в общем строю и обрек на неминуемую гибель и себя, и свой корабль, и эскадру.

Не проявив ни способностей флотоводца, ни личной отваги, З. П. Рожественский и в последующие 5 часов боя, находясь па "Суворове", оставался столь же непостижимо равнодушен к происходящему и судьбе приведенной им на убой эскадры. О предельном маразме, в котором он пребывал все это время, и унтерском уровне мышления, свидетельствует эпизод с появлением раненого адмирала в башне 152-мм орудий. Не считаясь с тем, что башня повреждена и поворачиваться не может, что подача испорчена и кораблей противника в углах обстрела ее орудий не видно, адмирал приказал вызвать прислугу и начать стрелять!

Уже в первые полчаса боя, когда жестоко избитый "Ослябя" едва держался в строю, а "Суворов" оказался под неслыханно метким, частым и плотным огнем, командующий должен был решиться на какое-то кардинальное решение. Нельзя было столь бездарно играть в поддавки, позволяя японцам, которые пользовались почти двойным превосходством в скорости, с легкостью охватывать голову русской колонны и сосредоточенно расстреливать всем флотом ведущий ее корабль, одновременно прикрываясь от огня концевых кораблей за дугой изгибавшегося строя. Ведь можно было, рискуя даже потерей действительно тихоходных кораблей, увеличить скорость и не позволить японцам столь безнаказанно концентрировать огонь на головном корабле. Можно было в момент, когда японцы сближались, броситься на них строем фронта уцелевших броненосцев. Таран, мины из носовых аппаратов и кинжальный огонь могли бы смешать строй японской эскадры и заставить их отойти, дав русским кораблям передышку, хотя бы на ночь. Но адмирал оставался безучастен, сидя под прорезью рубки.

Приведя эскадру, словно по сговору с японцами, в самый центр их сосредоточившихся сил, связав корабли гибельным приказом тянуться один за другим и превратив флот в караван смерти, выключив из действия всех своих флагманов и фактически полностью устранившись от руководства боем, З. П. Рожественский, по существу, самым подлейшим образом предал своих матросов и офицеров, предал последние надежды маньчжурской армии, предал вековые традиции флота и его славную историю.

Но корабли, поставленные своим командующим в условия гарантированного истребления, вступили в бой и вели его с редким, превзошедшим все прошлые сражения мужеством. И первыми были броненосцы типа "Бородино".

Цветы для генерал-адъютанта.

Их предали

14 мая 1905 г. в Цусимском бою броненосцы типа "Бородино" подверглись самому жестокому из возможных в то время испытаний – на полное уничтожение всей мощью сосредоточенного артиллерийского огня, какой располагал японский флот, в условиях, лишавших корабли возможности активно противодействовать этому уничтожению.

Условия для такого уничтожения предоставил японцам сам командующий русской эскадрой генерал-адъютант Зиновий Петрович Рожественский, и будет его имя проклято наравне со всеми самыми страшными злодеями русской земли. Он не только не обучил свои корабли искусству массирования огня, о котором, по своему бескрайнему невежеству, по-видимому, не имел даже представления, но отнял у них и скорость, и возможность маневра, и право на инициативу. Единственное, что он был пе в силах отнять у преданных им экипажей кораблей – быть и умирать героями. В этих особых, едва ли повторявшихся когда-либо в мире условиях ярко проявились мужество и стойкость, истинное величие души и верность долгу, самоотверженность и святое чувство воинского братства – все те качества, которые из века в век отличали русского воина.

Непопулярна была та война на далекой и даже не принадлежащей России окраине, отсталой оказалась тактика, и не лучших образцов было, оружие. Великую, подчас фантастическую бездарность проявлял генералитет, но рядовые и офицеры всех родов войск в массе своей сохранили достоинства, благодаря которым побеждали на Куликовом поле и под Бородиным, в альпийских и кавказских ущельях, на Балканах и в Средней Азии.

Об этом бесценном феномене национального характера, проявившемся и во время русско-японской войны, писал прошедший ее в Маньчжурии генерал-майор Е. И. Мартынов: "Посреди развалин нашей старой военной системы, при падении несокрушимых до тех пор авторитетов, при полном банкротстве идей, еще недавно бесспорных, одно лишь стоит непоколебимо – это мужество русского солдата. Армия, которая неизменно каждый день, в самый разгар ожесточенного (для многих частей удачного) боя, получала приказание отступать, которой в течение полутора лет прививали сознание бессилия перед врагом, которая по большей части давно потеряла всякую веру в своих начальников и которая тем не менее, при всех неблагоприятных условиях, до самого конца войны сохраняла полную боевую готовность – такая армия, несомненно, должна отличаться исключительной нравственной упругостью".

В этой "нравственной упругости" и состоял секрет стойкости русских моряков при Цусиме, где их не устрашили ни японское оружие, ни леденящие душу картины гибели кораблей с сотнями человек на борту. На всех кораблях до последнего момента их существования люди оставались на своих боевых постах, поддерживая безостановочное действие всех механизмов и систем, не прекращали подачу боеприпасов, стрельбу из орудий, управление кораблем и подачу электроэнергии, спасение раненых и борьбу за живучесть. Офицеры во всем подавали пример, и корабли, даже ложась на борт в безвозвратном, гибельном крене, успевали сделать последний залп из последней, еще действовавшей башни. И не вина экипажей в том, что во множестве совершавшиеся в бою подвиги героизма и самоотверженности не принесли победы.

Строй эскадры перед началом Цусимского боя.

Неумолимый, не подвластный людям рок и вполне материальная адмиральская бездарность уже в дневном бою погубили практически со всеми их экипажами флагманский "Князь Суворов" и следовавшие за ним "Император Александр III" и "Бородино". Из штатной численности их экипажей в 2665 чел. остался жив (исключая несколько снятых с "Суворова" в середине боя вместе с командующим штабных чинов) лишь один матрос." И только показания этих штабных да наблюдения с соседних кораблей и с "Орла" – единственного уцелевшего из этих четырех новых кораблей – позволяют судить о том, что было с ними, последовательно принимавшими на себя всю мощь уничтожающего огня главных сил японского флота. Вот как это происходило.

Этот корабль, который весь поход был средоточием безраздельно царившей над эскадрой власти командующего, с началом боя вместе с "Ослябей" стал объектом первого, жестко и целенаправленно осуществленного акта устрашения шквалом массированного огня всех японских броненосцев и крейсеров. Десятки ежесекундно обрушивающихся на корабли снарядов в считанные минуты превратили их в охваченные пожарами остовы, содрогавшиеся от разрывов снарядов и собственной стрельбы и подчас скрывавшиеся из вида в дыму разрывов и непрерывно вскипавших у бортов водяных фонтанах.

Люди на кораблях, последовательно попадавших под эту лавину, не имели возможности даже осмыслить и осознать сущность примененного японцами массированного огня. И только издали- с крейсеров, как это удалось лейтенанту с "Авроры" А. Н. Лосеву, оказалось возможным увидеть в японской стрельбе новый метод и описать эту несущую смерть и разрушения, гигантскую-дугой в А-6 км – "струю" сотен снарядов, непостижимо точно и неотвратимо, словно из ствола брандспойта, направляемую на избранную цель. И цель этого сосредоточения, пока жертва не выводилась из строя, была всегда одна. Хорошо было заметно, как эта струя, когда цель пыталась уйти из-под накрывающего ее потока, снова нащупывала ее (сближением или отходом колонны стреляющих кораблей) до восстановления прежнего, установленного последней пристрелкой, прицельного расстояния. Это, как определили наблюдавшие стрельбу офицеры крейсеров и как впоследствии формулировал один из виднейших русских флотских артиллеристов капитан 2 ранга Н. И. Игнатьев (погубленный в ГУЛАГе), был метод "стрельбы пристрелкой". Метод "весьма грубый", сопряженный, в силу принципа струи, с огромным расходом боеприпасов, но обеспечивавший гарантированное уничтожение противника с предельных (недоступных русским из-за отсутствия опыта) расстояний одними только фугасными снарядами. Хорошо усвоив европейское изречение о том, что "война дороже всех кораблей", японцы не скупились на расход снарядов и для пополнения их имели в трюмах обширные запасы, которые (по некоторым сведениям) и были перегружены во время ночного перерыва боя из трюмов в погреба.