Броненосцы типа «БОРОДИНО»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Командующий эскадрой

Неожиданно вошедший в историю в качестве командующего 2-й эскадрой флота Тихого океана вице-адмирал З. П. Рожественский родился 30 сентября 1848 г., оказавшись двумя месяцами старше другого адмирала – С. О. Макарова, с кем постоянно его сталкивала судьба. Поступив в 1865 г. в Морское училище, З. П. Рожественский окончил его в 1870 г. и в тот же год поступил в Михайловскую артиллерийскую академию, которую окончил в 1873 г. Он успел отличиться в войне с Турцией, получив орден Георгия за участие в бою "Весты" (11 июля 1877 г.).

В 1883-1885 гг.., находясь на службе Болгарского княжества, командовал его флотом. Службу в русском флоте возобновил в чине капитана 2 ранга. Наклонностей к ученым трудам, исследованиям и изобретательству (чем отличался С. О. Макаров) не проявлял. В статье в "Биржевых ведомостях" (17 июля 1878 г.) выступал с вполне здравой мыслью о необходимости для России полноценного броненосного флота, который, конечно, вооруженные пароходы заменить не могут. Без протекции и особых отличий по службе карьера продвигалась трудно, и только в 1894-1896 гг. З. П. Рожественскому (в 1892 г. произведенному в капитаны 1 ранга), довелось командовать первым и единственным в его службе, далеко уже не новым кораблем 1 ранга-крейсером "Владимир Мономах". "Мономах" состоял в эскадре Средиземного моря под командованием уже 5-й год находившегося в чине контрадмирала С. О. Макарова.

В 1896-1898 гг., командуя самым старым в русском флоте броненосцем "Первенец", возглавил учебно-артиллерийскую команду Балтийского флота и в конце 1898 г. получил чин контр-адмирала. В 1899-1902 гг. Рожественский командует Учебно- артиллерийским отрядом. Здесь-то и состоялся ослепительный взлет его карьеры. "Высочайшая благодарность" за работы по снятию с мели броненосца "Генерал-адмирал Апраксин" в 1900 г., "высочайшая благодарность" за командование десантным отрядом и высадку десанта у Биорке на маневрах 1901 г., честь сопровождать императора в Севастополь, изъявление монаршего благоволения с одновременным зачислением в императорскую свиту в 1902 г. за блестящую демонстрацию боевого искусства русского флота во время ревельского свидания императора Вильгельма II с Николаем II.

Этот звездный час в карьере адмирала, очевидно, обеспечил и состоявшееся 17 марта 1903 г. назначение З. П. Рожественского и. д. начальника Главного морского штаба с оставлением в императорской свите. Было от чего закружиться голове. И потому, наверное, не имея достойных друзей и единомышленников, к мнению которых можно прислушаться, счастливо перескочив через голову своего недавнего командующего С. О. Макарова, оставленного на второстепенной, сведенной, по общему признанию, "к нулю" должности в Кронштадте, З. П. Рожественский предался неистовой и неудержимой гордыне и, похоже, возомнил себя, сообразно должности, абсолютно непогрешимым.

Уже перед войной собственными распоряжениями он благополучно провалил операцию по переброске отряда подкрепления для порт-артурской эскадры, а затем и усугубил этот провал отказом С. О. Макарову (его призвали спасать положение в Порт-Артуре, назначив командующим флотом) в просьбе, несмотря на начало войны, продолжать движение на Восток. Рожественский был, бесспорно, и в центре мелкой интриги, в которой С. О. Макарову, считавшему необходимым без промедления ознакомить флот с его тактическими взглядами, отказали в напечатании и срочной высылке в Порт-Артур 500 экз. его "Рассуждений по вопросам морской тактики".

С блеском раскрылся он и в своей известной резолюции, отвергшей очередную инициативу командующего флотом в Тихом океане, который настаивал на том, чтобы снять все нелепые экономические запреты на стрельбу из орудий береговой обороны. С неизъяснимым самодовольством выводил он на полях телеграммы С. О. Макарова своим каллиграфическим почерком следующие слова: "Полагал бы дать одно очень ценное указание не стрелять на расстояния, с которых нельзя попадать. Донесение о попадании в броненосец с 14 верст не подтвердилось. Снаряды брошены впустую".

11 августа 1904 г. на совещании в Петергофе, состоявшемся под председательством императора Николая II, адмирал, уже в апреле назначенный командующим 2-й тихоокеанской эскадрой и деятельно готовивший ее снаряжение к плаванию, решительно высказался за немедленное отправление в путь на- присоединение к эскадре в Порт- Артуре. Нельзя, объяснял адмирал, вводить казну в громадные убытки, к которым приведет уплата неустойки германской фирме, уже подрядившейся снабжать эскадру углем по пути ее следования. Его оппоненты считали, что полноценная боевая подготовка только вблизи своих берегов, а никак не в тропических широтах, как это предполагал З. П. Рожественский.

Эскадра на якорной стоянке.

Почуяв настроение императора, жаждавшего поскорее "наказать" дерзких японцев, позицию З. П. Рожественского поддержал и управляющий Морским министерством адмирал Ф. К. Авелан.

Первые весомые дивиденды в карьере последовали сразу: на шестой день по выходе эскадры из Либавы, 7 октября 1904 г., была получена телеграмма о производстве командующего в вице-адмиралы, пожаловании ему звания генерал-адъютанта и утверждении в должности начальника ГМШ.

Современные поклонники талантов З. П. Рожественского особенно возмущены однажды высказанным А. С. Новиковым-Прибоем (в беседе с корреспондентом газеты "Красный флот" в 1940 г.) мнением о том, что адмирал "был дураком". Сохранившиеся в архивах обширные документы и переписка, монументальное типографское издание приказов и циркуляров по эскадре, полемика с публицистами и особенно поражающие то откровенным цинизмом, то изощренной изворотливостью ответы на вопросы следственной комиссии точку зрения советского писателя, действительно, не подтверждают. Неоспоримо, однако, и то, что неразделимые с натурой Рожественского необузданная спесь, безумное самомнение, безграничное недоверие к людям и абсолютная неспособность воспринимать чьи-либо мнения, кроме своих собственных (это, возможно, и составило родство душ адмирала и возлюбившего его императора Николая II), нередко парализовали достоинства бесспорного природного ума адмирала и ставили его поступки и решения на грань изумлявшей всех глупости. На обилие этих глупостей указывают многие участники похода. И в этом смысле советский писатель ближе к истине, чем нынешние невесть откуда взявшиеся поклонники адмирала.

Нельзя, например, не напомнить, с каким безразличием на посту начальника ГМШ (совершенно неважно, в какой цвет – "серый или иной" – надо красить корабли, – гласила одна из его предвоенных резолюций) и просто презрением во время плавания относился он к маскировочному окрашиванию кораблей. И JI. Ф. Добротворский и Н. И. Небогатов, чьи корабли были выкрашены иначе (в серый -у одного, в сплошь черный -у другого), чем у З. П. Рожественского, получили категорическое приказание окраситься заново – с черным корпусом и хорошо выдававшими себя в ночи в лучах прожектора, ярко-желтыми верхушками дымовых труб. Восхитительна и проявленная при этом командующим особая хитрость – окраска мачт в шаровый цвет. Таким путем, словно забыв, что новейшие дальномеры уже не нуждаются в оценке высоты мачт у противника, Рожественский, видимо, рассчитывал сделать мачты своих кораблей невидимыми для японцев. С тем же высокомерием были отклонены адмиралом и просьбы командиров некоторых кораблей кардинально освободить их от обилия деревянных поделок и внутреннего оборудования. Адмирал не верил в пожары и тем обрек корабли на гибель от огня и воды, переполнившей палубы при тушении этих пожаров.

А, может быть, дело было проще: не допуская мысли, что эскадра дойдет до театра военных действий, командующий считал неразумным портить дорогостоящую отделку кораблей. Столь же непостижимо и забвение З. П. Рожественским всех азов военной науки.

Так перед следственной комиссией "генерал- адъютант", как его почтительно именуют новые "историки", с обескураживающей простотой объяснил, что, исполняя высочайшее приказание о прорыве во Владивосток, он рассчитывал по примеру порт- артурской эскадры (в бою 28 июля 1904 г.) "так маневрировать, чтобы, действуя по неприятелю, по мере возможности продвигаться на север". Мысль о том, что эскадра в Желтом море пыталась прорваться со значительно большей скоростью – до 13 уз, отчего японцам и не удалось осуществить охват ее головы, что решающее значение скорости выявилось и в бою владивостокских крейсеров и что, наконец, японцы, обладая флотом с 18-уз скоростью, вряд ли согласятся вести бой на предложенных им (9 уз) условиях, адмирала почему-то не беспокоила. В комиссии он говорил, что, конечно, предвидел намерение японцев "сосредоточить действие своей артиллерии по нашим флангам". И тут же, приводя всех в смятение, делал ошеломляющее заявление о том, что ввиду неустранимой "тихоходности" его эскадры (этот тезис он в течение всего похода и после боя эксплуатировал особенно настойчиво) ему "оставалось признать за японцами инициативу действий в бою, а потому не только о заблаговременной разработке деталей плана сражения в разные его периоды, но и развертывании сил для нанесения первого удара не могло быть и речи". Пытаясь уяснить секрет столь парадоксального мышления адмирала (очень может быть, что все эти формулировки вовсе не отражали его замыслов до боя, а были лишь придуманы во время пребывания в плену), нельзя избавиться от мысли, что столь безразличное отношение к плану боя можно объяснить лишь одной достаточно поддающейся логике причиной: адмирал был убежден, что эскадре не придется вступать в бой, а потому и готовиться к нему всерьез не было необходимости. Весь ход плавания эскадры неумолимо толкает нас к этому крайне безрадостному и удручающему выводу.

Действительно, все 220-дневное плавание не отмечено никакими сколь-нибудь значительными мерами по повышению боеспособности эскадры. Рожествснский не воспользовался своими огромными полномочиями для того, чтобы потребовать от министерства ни присылки запасных стволов главных орудий броненосцев (долгая стоянка на Мадагаскаре могла позволить провести их замену в случае большого износа от практических стрельб), ни соответственно увеличенного комплекта боеприпасов для этих и других орудий.

Непосредственно во власти З. П. Рожественского было и проведение особенно необходимых практических и учебных стрельб, без которых (и это адмирал как "патентованный" артиллерист не мог не знать) комендоры не овладеют управлением орудием. Не было ни попыток сосредоточить лучших комендоров на самых сильных кораблях,, ни практики постоянных тренировок в скорости заряжания (специальные зарядные станки, как это было на японских кораблях, в русском флоте завели только после войны), ни столь же настойчивых тренировок в стволиковых стрельбах (чем постоянно занимались на кораблях порт-артурской эскадры).

Апологеты адмирала не преминут напомнить о коварстве Морского министерства, не приславшего на эскадру боеприпасов для практических стрельб. Особенную драматизацию этого обстоятельства мы видим в романе В. Пикуля 'Три возраста Окинисан". Дело, однако, в том, что будь у адмирала острая потребность в этих ожидавшихся на транспорте "Иртыш" снарядах, он, хорошо зная канцелярские порядки, позаботился бы со своей въедливостью несколько раз и со всей определенностью напомнить об этом.

Но в том-то и беда, что такой потребности Рожествснский, похоже, не ощущал, дав в этом случае министерству возможность допустить халатность. Он действовал с дальним прицелом – возложить на Морское ведомство ответственность за низкую боевую подготовку эскадры и получить еще один довод в неспособности ее вступить в бой. Не были использованы даже возможности для уже упоминавшихся стволиковых стрельб, для которых на эскадре имелся огромный запас комплектных и сверхкомплектных снарядов мелкой артиллерии, которую адмирал считал на броненосцах ненужным балластом. Эти снаряды в огромном множестве целыми и невредимыми вернулись на транспортах в Россию.

Как истый чиновник (хотя и в военном мундире), привыкший действовать всегда напоказ, командующий считал необходимым прежде всего демонстрировать неуклонное продвижение вперед. Боевая подготовка считалась лишь второстепенным сопутствующим занятием, на которое отводилось время после исполнения всех корабельных работ. А их в тяжелом походе было всегда в избытке. Главной заботой и чуть ли не целью похода безраздельно стали изматывающие людей нескончаемые угольные погрузки, которые из-за требований адмирала принимать едва ли не втрое больше, чем вмещали угольные ямы, вынуждали занимать даже палубы с установленными там 75-мм пушками. Постоянная уборка этих и других помещений подчас отнимала столько же времени, сколько сама погрузка.

На словах боевая подготовка, конечно, не отрицалась, и напоминания о ней периодически появлялись в адмиральских приказах, особенно в краткий период практических стрельб. Дав богатую пищу эпистолярным талантам адмирала, едко разделывавшего в приказах всех командиров, эти стрельбы и проводившиеся попутно маневры лишь утвердили в эскадре уверенность (на что, видимо, и рассчитывал адмирал), что идти в бой с такой подготовкой немыслимо. Внеся таким путем деморализацию и неверие людей в свои силы, З. П. Рожественский не пытался усиленной практикой изжить и устранить выявленные и естественные для новых кораблей недочеты.

Практики в стрельбах и маневрировании адмирал эскадре не предоставлял. Словами на бумаге остались и другие, иногда проскальзывавшие в 4 приказах, здравые мысли, вроде остроумного, но ни разу в действительности не осуществленного маневра сдваивания колонны, при котором половина флота шла бы обратным курсом навстречу другой ее половине. Тем самым флот, получая возможность стрелять в промежутки между своими кораблями, удваивал силу огня по концевым кораблям неприятеля. Адмирал словно забыл о том, сколько усилий и настойчивых повторений требовали от него гораздо менее сложные маневры, которые он отрабатывал, готовясь к смотру двух императоров в Ревеле. И здесь нельзя удержаться от мысли, что Рожественский, лишая корабли возможности исправить выявленные недостатки, преследовал какие-то свои особые цели, вольно или невольно клонившиеся к утверждению на эскадре сознания ее полной никчемности. Возможно, он ожидал, что таким путем это мнение, проникнув через письма в Россию, могло подействовать на умы тех высших чинов Морского министерства, от кого зависела окончательная судьба эскадры.

На ту же идею "работали" и все те многословные, желчные, а подчас прямо издевательские приказы, которые позволяли адмиралу демонстрировать свою мнимую заботу о боевой подготовке и всю ответственность за ее низкий уровень переложить на личный состав, неспособный будто бы внять преподаваемым адмиралом урокам. Именно так он продолжал думать и по возвращении из плена. Вот в таких иезуитских выражениях, начав вроде бы с безоговорочного на словах признания своей вины и кончив фактически обвинением в адрес погубленной им эскадры, объяснял он в следственной комиссии причину, отчего не удалось воспользоваться тем шансом на победу, который русской эскадре неожиданно предоставил в начале боя японский командующий: "…Без сомнения, наша неспособность воспользоваться этой выгодой лежит всецело на моей ответственности: я виноват и в дурной стрельбе наших судов и в том, что она не удержалась так, как я им предоставлял возможность держаться". Иначе говоря, адмирал развернул флот для гарантированной победы, но эскадра оказалась недостойной его высокого искусства.

Не поддается пониманию постоянное подчеркивание З. П. Рожественским во всех его донесениях и последующих объяснениях перед следственной комиссией крайней "тихоходности" его эскадры как некоего наперед заданного и совершенно неподвластного адмиралу состояния. Очень было удобно, прикрываясь этой "тихоходностью" (ее адмирал прямо-таки холил и лелеял), внушать эскадре в походе сознание ее неспособности сражаться с японцами на равных, оправдывать свою безучастность к эскадренной боевой подготовке (не было ни опытов управления стрельбой и ее массирования всей эскадрой, ни эволюций на скоростях больших, чем 9-11 уз), исподволь внушать начальству мысль о необходимости вернуть эскадру и уж во всяком случае не вводить ее в бой. Приведенные адмиралом цифры "тихоходности" поражают своей фантастичностью (или преступным пренебрежением командующего одной из главнейших составляющих тактических достоинств каждого корабля).

Новейшие 18-узловые броненосцы, которые по логике всех предшествовавших плаваний должны были (да так оно, как свидетельствовали механики, и было) довести свои механизмы до полностью исправного состояния и надежности действий, не могли будто бы развивать скорость болёе 13 уз, а все прочие могли идти едва 11-уз скоростью. Для новых крейсеров, "Олега" и "Авроры" предельной скоростью адмирал считал 18 уз (спецификационная их скорость -23 и 20 уз), а из 9 миноносцев, необходимость сбережения механизмов которых адмирал даже декларировал в своих приказах, лишь два были будто бы способны "по нужде" развить до 22 уз (спецификационная – 26,5 уз). Между тем эти предоставленные сами себе миноносцы в бою достигали совсем других скоростей, а "Грозный" сумел отбиться и уйти от преследовавших его японских миноносцев.

Не столь низкими были (об этом также свидетельствуют участники боя) скорости и других кораблей. К сожалению, адмиралу в комиссии не задали вопросы о том, почему он отказался от всех предложений корабельных инженеров о кардинальной разгрузке кораблей, позволявшей вернуть новые корабли к их проектному водоизмещению, а стало быть, и к приемным скоростям, почему не освобождал корабли от грозившего гибельными пожарами дерева, почему ограничился лишь видимостью очистки подводных частей только с помощью водолазов (хотя не составляло труда применить и кренование, и разные импровизированные средства вроде, например, плавучих щеток, протаскиваемых под днищем тягой корабельных шпилей и паровых катеров), почему не проводил испытаний на полную скорость (как это предписывалось циркулярами МТК) и пренебрег опытом 1-й эскадры, где перед войной провели беспрецедентное по дальности (пробегом полным ходом от Нагасаки до Порт-Артура!) испытание и броненосцев, и крейсеров.

Но ни эти, ни другие вопросы адмиралу заданы не были. Комиссия хорошо сознавала границы своей компетенции – было не безопасно огорчать императора слишком уж откровенной картиной организационного и флотоводческого маразма его "генерал-адъютанта". Да и ответы адмирала были, очевидно, предсказуемы – застилавший ему глаза "угольный синдром", панический страх оказаться без угля посреди океана (хотя, как оказалось, снабжение эскадры углем было гарантировано в течение всего похода), которым он постоянно пугал Петербург в своих телеграммах, служил в его глазах надежным оправданием для того, чтобы эту сторону боевой подготовки эскадры держать в преступном небрежении.

Горьким фактом остается и весьма незначительные (скорее, тоже для видимости) усилия адмирала по "водворению", как он бы выразился, на эскадре постоянных тренировок кораблей в стрельбе и искусстве управления артиллерийским огнем и отсутствие даже намерений как-либо реализовать прекрасные наступательные качества четырех новейших броненосцев, которые вместе с быстроходным "Ослябей" могли образовать скоростное ударное ядро, нечто вроде "летучей эскадры", о чем еще в 1880 г. мечтал русский адмирал А. Б. Асланбеков и какая в 1895 г. обеспечила японскому флоту решающую победу при Ялу. Наличие такой свободной в своих действиях эскадры, маневрирующей вблизи строя своего флота, резко повышало его боевые возможности, гарантировало от всех случайностей, позволяло незамедлительно воспользоваться любым промахом (а он, как показали события, был допущен японским командующим в первую же минуту боя!) противника. Ведь все это З. П. Рожественский мог еще в начале своей карьеры усвоить из тех же лекций лейтенанта Семечкина в 1868 г., в которых он предсказывал, что "грядущие морские битвы будут состоять, по всей вероятности, из последовательных атак и отпоров против нападений, так как обе сражающиеся стороны будут ловить благоприятные обстоятельства и обращать в свою пользу невыгодные положения противника".

Имея предельно вышколенную и слаженно маневрирующую на самых полных скоростях летучую эскадру из 5 имевшихся у него новых броненосцев, З. П. Рожественских мог, и не вступая в бой, занять угрожающее положение в тылу японского флота и так осуществить знаменитый принцип "fleet in being". Это было вполне осуществимо даже при временных перебоях в снабжении углем, когда весь флот можно было укрыть в какой-либо из бухт по пути следования и, переведя большинство кораблей на масляное освещение (такую форму сбережения угля настойчиво пропагандировал С. О. Макаров), все силы обратить на тренировку ударного ядра. Таким путем несколько лет сберегалась русская бизертская эскадра. Но из всех возможных вариантов З. П. Рожественский избрал самый безнадежный и гибельный – прорыв во Владивосток. Всякое иное решение, объяснял он следственной комиссии, вызвало бы огромный взрыв народного негодования, "которому не было бы границ, а разложение флота, первопричиной которого ныне считается Цусимское поражение, удивило бы крайних анархистов".