Это была девица, которая только что сошла со сцены. Не обращая на нее внимания, я добрался до стойки и сел на табурет рядом с ним.
— Бутылку «Будвайзера», — сказал я бармену, кладя на стойку бумажку.
Когда я повернулся и взглянул на Амоса, который смотрел стриптиз, я испытал потрясение. Он постарел. Невероятно постарел и поседел. Волосы сильно поредели, а кожа обвисла, как у глубокого старика.
Когда он поднес стакан ко рту, я заметил, что руки у него дрожат. Я попытался сообразить. Он не мог быть таким уж старым. Ему самое большее пятьдесят с хвостиком. Но когда я увидел его глаза, то все понял. Он был кончен, и для него осталось только прошлое. Он перестал мечтать: после бесчисленных неудач в душе у него поселилась гниль. И он мог только опускаться все ниже и ниже до самой смерти.
— Здравствуй, Амос, — негромко сказал я.
Он поставил стакан, медленно повернул голову и устремил на меня слезящиеся воспаленные глаза.
— Отвяжись, — пьяно прохрипел он. — Это моя девушка танцует…
Я глянул на сцену и увидел рыжую женщину, знававшую лучшие времена. Они стоили друг друга: оба отчаянно, но плохо боролись — и проиграли.
Я подождал, пока не стихла музыка, и снова заговорил:
— Я могу тебе кое-что предложить, Амос.
Он повернулся ко мне.
— Я уже сказал твоему человеку, что не хочу.
Я уже был готов встать и уйти от запаха несвежего пива и рвоты на свежий ночной воздух. Но я не сделал этого, и не только потому, что дал слово Форрестеру. Я не мог уйти, потому что Амос был отцом Моники.
— Я рассказал Монике об этой работе. Она очень обрадовалась.
Он засмеялся и хрипло сказал:
— Моника всегда была набитой дурой. Знаешь, она даже не хотела с тобой разводиться. Злилась страшно, а разводиться не хотела. Говорила, что любит тебя! — Я не ответил, и он снова рассмеялся. — Но я вправил ей мозги. Сказал ей, что ты — такой же, как я. Ты, как и я, ни одной шлюхи не пропустишь.
— Хватит об этом, — сказал я. — Это было и прошло.
Он грохнул стаканом о стойку.
— Нет, не прошло! — крикнул он. — Думаешь, я смогу забыть, что ты отнял у меня мою собственную компанию? Думаешь, я могу забыть, как ты перехватывал у меня все контракты, не давал начать новое дело? — он злорадно засмеялся. — Я не дурак. Думаешь, я не знаю, что твои люди все время следили за мной?
Я воззрился на него. Он спятил. Все оказалось гораздо хуже, чем я предполагал.
— А теперь ты являешься с фальшивым предложением, а? Думаешь, я тебя не раскусил? Снова хочешь убрать меня, понимая, что если они увидят мои чертежи, то тебе крышка?
Он слез с табурета и шагнул ко мне, размахивая кулаками.
— Все, Джонас! — заорал он. — Все! Слышишь?
Я соскочил со стула и схватил его за хрупкие старческие запястья. Он вдруг обмяк, уронив голову мне на плечо. Я увидел, что глаза его полны яростных слез из-за собственной беспомощности.
— Как я устал, Джонас, — просипел он вдруг. — Прошу тебя, не преследуй меня больше. У меня нет сил бежать…
Он выскользнул из моих рук на пол. Рыжая женщина, которая подошла к нам, закричала, и музыка стихла. Вокруг нас сразу образовалось кольцо людей, и в следующее мгновение кто-то грубо прижал меня к стойке.
— Что здесь происходит? — прорычал здоровый детина в черном костюме.
— Отпусти его, Джо, — проговорил Вайтел за спиной у вышибалы.
— А, это ты, — сказал он и отодвинулся от меня.
Я взглянул на Амоса. Дженни опустилась рядом с ним на колени, распуская узел галстука.