— Ну и черт с нами.
— И все?
— И все.
Она посмотрела в иллюминатор и снова повернулась ко мне.
— Наверное, я действительно в каком-то смысле твое имущество.
— Я имел в виду не тебя, — ответил я, — а этот самолет.
— Знаю, но все равно это так. Ты действительно владеешь каждым, кто работает на тебя, даже если сам так не считаешь. Это определяют деньги.
— Деньги определяют многое.
— Тогда почему бы не купить себе на них пару ботинок?
Я взглянул на свои ноги в носках.
— Не волнуйся, — сказал я. — У меня есть ботинки. Они где-то в самолете.
Она засмеялась, потом снова стала серьезной.
— Деньги могут купить время. Они позволяют тебе переделывать людей так, как тебе хочется.
Я поднял бровь.
— А я не знал, что ты не только актриса, но и философ.
— Ты еще не знаешь, актриса ли я.
— Постарайся быть, — сказал я. — Иначе я буду глупо выглядеть.
Ее глаза оставались серьезными.
— А тебе бы это не понравилось, да?
— Это никому не нравится. А я такой же, как все.
— Тогда зачем ты это делаешь, Джонас? Тебе ведь не нужны деньги. Почему тебе хочется снимать картины?
Я откинул голову на подголовник.
— Может быть, потому, что хочу, чтобы меня запомнили не только как производителя пороха, самолетов и пластмассовой посуды.
— А ведь по этому тебя будут помнить дольше, чем по кинофильму.
— Правда? — повернул я голову к ней. — Вот скажи, чем тебе запоминается мужчина? Тем, что он вызвал в тебе волнение, или тем, что он построил самое высокое в мире здание?
— Ты помнишь все. Если это сделал он.
— Ты и в самом деле философ! Я и не думал, что ты так хорошо понимаешь мужчин.
Она засмеялась.
— Я ведь женщина. А мужчина — это первое, что мы пытаемся понять.
Самолет коснулся земли. Я невольно подался вперед, готовясь компенсировать подскок. Странная вещь привычка. Ты сажаешь самолет, даже если не держишь штурвал.