— Точно, — рассмеялся я, — кое-кто обвинил меня в симпатиях к нацистам.
— Это потому, что вы перевели в Рейхсбанк миллион долларов?
Я бросил на него быстрый взгляд. Форрестер был далеко не так прост.
— Наверное, — согласился я. — Видите ли, я перевел деньги за день до того, как Рузвельт запретил подобные операции.
— Но вы ведь знали, что запрет вот-вот войдет в силу? Могли бы сэкономить деньги, подождав один день.
— Я не мог ждать, — ответил я. — Эти деньги должны были оказаться в Германии.
— Но почему? Зачем вы перевели им деньги: ведь вы же видите, что они наши потенциальные враги?
— Это был выкуп за одного еврея.
— У меня есть друзья евреи, — заметил Форрестер, — но я ни за одного не выложил бы миллиона долларов.
Я секунду смотрел на него, а потом снова налил себе виски.
— Он того стоил.
Его звали Отто Штрассмер, и начинал он как инженер по контролю за качеством на одном из множества баварских фарфоровых заводов. От керамики он перешел на пластмассу, и именно он изобрел установку скоростного литья из пластмассы, которую я купил и перепродал концерну американских производителей. Наш первоначальный контракт предполагал выплату процента от прибыли. Так длилось несколько лет, но потом Штрассмер захотел изменить условия контракта. Это произошло в 1933 году, вскоре после прихода Гитлера к власти.
Он пришел в мой номер в берлинском отеле, когда я приехал в Германию с ежегодным визитом, и объяснил, чего он хочет. Он отказывался от всех дальнейших выплат по патенту за единовременную сумму в один миллион долларов, которую я депонирую на его имя в США. Меня это, конечно, устраивало: его доля в прибылях за период действия лицензии составит явно большую сумму. Но я не понял, почему он об этом просит, и поэтому прямо спросил его.
— Вы спрашиваете «почему», герр Корд? — проговорил он по-английски с сильным акцентом. Он указал на улицу. — Вот почему.
Я подошел к окну и посмотрел вниз. На улице группа молодых парней в коричневых рубахах терзала старика в сюртуке. На наших глазах они дважды сбили его с ног. Теперь тот лежал на краю тротуара, и из носа у него лилась кровь. Парни еще несколько раз презрительно лягнули его, а потом удалились.
Я вопросительно взглянул на Штрассмера.
— Это еврей, герр Корд, — тихо сказал он.
— Ну и что? Почему он не позвал полицию?
Штрассмер указал рукой на противоположную сторону улицы. Там, на углу, стояли двое полисменов.
— Они все видели.
— Так почему они их не остановили?
— Им приказано не вмешиваться, — ответил он. — Гитлер говорит, что по немецкому закону евреи прав не имеют.
— А какое это имеет отношение к вам?
— Я еврей, — просто сказал он.
Я немного помолчал, достал сигарету и закурил.
— И что я должен сделать с этими деньгами?
— Подождите, пока я с вами не свяжусь, — улыбнулся он. — Моя жена и дочь уже в Америке. Буду вам очень признателен, если вы сообщите им, что у меня все в порядке.
— Почему бы вам не присоединиться к ним?
— Возможно, именно так я и поступлю… со временем. Но я немец и еще не потерял надежды на то, что в один прекрасный день это сумасшествие кончится.
Надеждам Штрассмера не суждено было сбыться. Об этом я узнал меньше чем через год, когда сидел в кабинете рейхсмаршала.