— Вы знаете, что раньше я любил открыто и честно, лишь любовь связывала меня с жизнью. В сперме и слюне всех этих мальчиков, этих солдат утонули мой разум и сердце.
— Всем разойтись; пойдемте, Костас. Ты, бегом на кухню, принеси генералу отвар вербены. Быстро.
— Все эти солдатики — наши рабы, они служат не родине, а своим офицерам.
— Не разговаривайте, Костас. Обопритесь на мою руку. Пойдем. Завтра я прикажу арестантам убить этих журавлей.
— Нет. Солдаты взяли этих птиц под свою защиту. Они поставят того, кто ранит хоть одну птицу, на четвереньки…
Солдаты не слушают, уходят. Генерал поворачивает голову, они неспешно расходятся по своим постам, прислоняются к стенам КП, ремни спущены на бедра:
— Костас, не смотрите на них. Это все шпана.
— Таких я люблю больше всего: воров, сутенеров, проституток, предателей, алкоголиков, сирот, лишенных невинности в одиннадцать лет…
— Костас, вы начинаете снова…
— Вы знаете, что этим утром я послал в главный штаб просьбу о вашем повышении?
— Благодарю вас, господин генерал.
— В воскресенье, если позволят погода и обстановка, я охотно съезжу с вами и вашими детьми в Лутракион искупаться: пляж там хорошо охраняется, мы разденемся в кустах олеандра.
— Я буду счастлив… мой младший сын останется в лагере, Эмилиана обещала дать ему урок живописи.
— Просьба о повышении отправлена по радио утром, перед построением.
— Генерал, Эмилиана привязана к нему, она находит у него талант… Но я буду с двумя другими сыновьями.
— Что поделаешь… они уродливы, как и вы. Их кожа груба, у них нет ни задницы, ни воображения, ни слюны, вместо спермы — желчь…
Полковник опускает глаза.
В кабинете полковник смотрит в окно на пустынный двор: солдаты ушли с радистом, остались лишь следы провода на песке; генерал оборачивается с громким смехом, обнимает полковника за талию, потом отпускает:
— Костас, вы опять теряете голову.
— Я хотел бы потерять ее между ног красивого мальчика.
— К вам приведут солдата, сочинившего про вас песню. Я дал приказ отыскать молодого Кмента.
— Вы становитесь славным сводником, полковник; знаете ли вы, что приехав на остров я страстно влюбился в Сержа? Но теперь я его ненавижу. А все же, какая грация, какая нега, какой пыл… но его сперма не для меня, я почувствовал это сразу, как только его увидел: чересчур прозрачная, чересчур одухотворенная, кровь, слезы. Я предпочитаю сперму тяжелую, горячую, молоко, возбуждающее к жизни, сперму, с которой можно играть, накручивать на палец, ощущать ее дрожь на губе.
— Господин генерал, я вам больше не нужен, я ухожу. В полдень нужно отправить два взвода на разминирование.
— Делайте что хотите, но я хочу немедленно видеть солдата и знать, что Кмента ловят. У нас есть десять пленных, привезенных из Тифрита позавчера. Отвезите их на грузовике за пределы города, и пусть новобранцы их расстреляют.
— Есть, господин генерал. Прекрасный способ приобщения к войне.
— Идите.
Полковник уходит. Генерал неподвижно уставился в кафельный пол кабинета.
… В этом доме раньше был бордель; девушки развешивают грязные лохмотья на нижних ветвях эвкалиптов, раскаленное солнце жжет их раскрытые вагины; они смеются, плачут, повиснув на плечах солдат, те щекочут их между ног; некоторые солдаты, возбужденные их ласками, кончают в штаны на лестнице, ведущей в комнаты; они стоят неподвижно, дрожат, сжимая пальцами намокшую ткань между ног. Девушка обнимает обалдевшего солдата, ласкает его, заводит в комнату, падает на кровать, увлекая за собой солдата, вставляет его набухший член в свою всегда открытую, горячую, дубленую, зияющую пизду.
Между двумя клиентами шлюхи выглядывают в окна этажа, облокотившись на подоконники; их груди, вылезающие из корсажей, дрожат, как молоко, на них слетаются мухи, чтобы отыскать корочки засохшей спермы и слизать пот, мухи крутятся по грудям, потом перелетают на волосы подмышек; когда приходят солдаты или рабочие, шлюхи расстегивают корсажи и задирают платья до пупа; выглядывающие в окно шлюхи плюют на тех, кто расположился внизу.
В комнате на рваном тюфяке лежит, сжав ноги, укрывшись простыней с пятнами крови, молодая шлюха; она стонет: каменщик слишком жестоко лишил ее невинности, уже три дня она бредит и истекает кровью; тени эвкалиптов, раскачиваемых ветром, скользят по ее бледному животу, очерчивая отверстие пупка и кровавые потеки; по тротуару бегают крысы, шлюхи визжат; мужчины, остановленные посреди улицы объятиями шлюх, подбирают камни и кидают их в крыс; дети с палками в руках выбегают из переулка, добивают еще живых крыс, хватают их за хвосты и снова, крича и споря из-за крыс, исчезают в переулке. Временами из пустыни, расстилающейся за городом, налетает песчаный ветер, покрывающий красным песком реку и пшеничные поля; шлюхи за работой чувствуют приближение песка, клиенты вздрагивают, их мышцы под блестящей кожей медленно растягиваются, их вены, прижатые к телам шлюх, набухают; красный песок липнет к стене напротив окна, вцепляется зубами и когтями в селитру и плющ. Вдали, над морем, поднимаются ножи, разрывая развешанное на белых улицах белье, мужчины раздают детям винтовки, ставят перед ними манекены для стрельбы, дети, лежа на животе на песке у реки, расстреливают эти чучела, плечи сотрясаются от отдачи.