— Тивэ, ты здесь?
— Да, это ты, Ксантрай?
— Да, что они с тобой сделали?
— Они отобрали у меня тетради и книги. Скажи, ты сможешь отправить мои фотографии из Аи-Саады в Энаменас? Напечатай лучшие снимки.
— Не волнуйся, старик, я все понял. Твой щенок повсюду бегает за мной. Пипо, Пипо. Ты слышишь, как он скулит под дверью? Ты что — нибудь видишь там? У тебя есть тюфяк?
Песнь четвертая
— Лампочку только что выкрутили. У меня моя раскладушка.
Мне нравится запах стеллажей. Когда ты постучал, я вспоминал о девушках с фермы Рэско…
— Предупреди меня… о следующем допросе.
— Скажи, Ксантрай, ты видел еще раз малышку Эмилиану?
— Нет, она сидит у постели раненого Сержа.
— Подстереги мгновение, когда рана затянется, и она сможет оставить его хотя бы на несколько часов. Тогда, в смятении и замешательстве от возвращения на солнце, она позволит тебе дотронуться до руки, потом до плеча…
— Но она любит его. И раненого любит еще сильнее.
— Ты уверен, что любишь ее?
— Даже после войны я буду любить ее.
— Огонь, утро, лихорадка, праздность, кровь на губах твоих солдат, твоя кожа дрожит, и ты счастлив; любовь сжимает твои колени. Но наступает мир, твое тело преображается, твои ноги ходят по родной земле, вдали от крови и огня, от обнаженных тел…
— Я люблю ее, Тивэ!
— Да, скажи, Ксантрай, говорят, что у тебя трудности с солдатами.
— Да, этой ночью один из них сознательно раздавил ребенка.
— Кто это?
— Жаме, водитель.
— Защити его. Этот парень давно на войне. Он бывал во всяких переделках.
— Я знаю. Я командую ротой сирот, детей битых, проданных, купленных и перепроданных.
— Прежде ты сам этого хотел.
— Да, но я очень быстро капитулировал. Тивэ, из-за того, что я все время сдерживаюсь и жду, я уже не способен любить.
— Все вы, военные с чистым сердцем, обязаны убивать. Дети, подростки, вы сражаетесь с повстанцами, убиваете мужчин. Ксантрай, ты не любишь буйство, ты предпочитаешь скромность и тихое достоинство. Но ты затянут в ремни, проплачен, награжден, ты проглатываешь наживку. Ксантрай, ты не любишь жизнь. Оставь немного свободы для других. Ненавижу ваши муки совести. Этот полковник с лейтенантами сегодня утром, Ксантрай, как ты можешь шутить с ними? Дебилы, двоечники, пердуны из колледжа. Ты думаешь, они свободны? О, Ксантрай, когда — то влюбленный в свободу находчивый резвый зверек, свобода взорвется в твоем горле, пробитом пулей, твоя смерть будет прекрасна, ты протянешь руку своему убийце, и тот прикончит тебя, разорвет и проткнет…
— Тивэ, я несчастен, я бесполезен. Я люблю людей, но не люблю их свободу.
— Я и не призываю тебя запереться здесь со мной. Мои губы не дрожат, мои глаза не горят, когда они оскорбляют меня: их книги, их журналы переполнены фотографиями гордых, презрительных, могучих пленников, удерживаемых грязными и грубыми стражниками. Нет, я продолжаю умываться, бриться, причесываться перед тем же разбитым зеркалом; я опускаю глаза, чтобы не рассмеяться; мне нравится запах этих стоек, я наконец один после двух лет тягостного, гнилостного смешения, я слушаю музыку моего сердца, только этим утром мне было страшно, принеси мне книг, я спрячу их под стеллажами в ящиках.
— Дорогой Тивэ, я тебе сочувствую.