12
Митрич говорил правду. За три часа боя в отряде ополчения выбыло из строя не менее одной трети личного состава.
Блиндажи, окопы, ходы сообщения — все было разрушено. Всюду виднелись вывороченные из перекрытий бревна и расщепленные сосны, валялись под ногами сучки, сбитые с деревьев, зияли глубокие воронки.
Три раза подряд атаковали немцы передний край отряда и столько же раз отбрасывались назад.
В уцелевших блиндажах, полуразваленных окопах — всюду лежали и сидели, прислонившись к стенкам, тяжелораненые. Санитары не успевали их выносить.
Обескураженный Степан Данилович стоял в траншее и, пропуская мимо себя санитаров, заглядывая в изменившиеся лица, совсем не по-командирски спрашивал:
— И тебя, Лазуткин? Ах ты, горе-то какое!.. Как же я теперь жене твоей скажу об этом?.. — Потом обратился к Катюше: — Ты быстрей поворачивайся, дочка, а то не успеешь всех раненых перевязать и отправить в тыл.
Катюша за эти несколько часов, пока шел бой, натерпелась такого страху, что у нее до сих пор не сходила с лица меловая бледность. Она никогда до этого не видела столько человеческой крови. В первые минуты боя девушка так растерялась, что не могла ничего делать. Трясущимися руками она хваталась то за бинты, то за вату; чтобы успокоить раненых, говорила им какие-то невнятные слова. На нее со всех сторон кричали, ругались, а она никак не могла перебороть свой страх и приступить к делу.
В самое трудное для нее время к ней подошел Степан Данилович и, указывая на свою левую руку, совсем просто, по-отцовски, попросил:
— А ну-ка, дочка, перевяжи. Зацепила-таки, проклятая.
Девушка неуверенно приступила к перевязке.
— Ты смотри, как у тебя ловко получается, — похвалил он девушку. — Вот спасибо. А теперь другими займись. И не бойся. Мы немцев все равно не пустим сюда.
— Да я вовсе не немцев боюсь… Я на кровь смотреть не могу, — чуть не со слезами отвечала она. — Очень уж ее много…
— А ты сделай так, чтобы ее не было. Ты же умеешь.
— Хорошо, я постараюсь, — неуверенно ответила Катюша, но с ранеными стала обращаться смелее.
Когда она перевязывала одного бойца, к ней, хромая на правую ногу, подошел Гирей. Это был тот самый парень, с которым она на заводском митинге ругалась, называя его мазилой и вообще человеком, который не может попасть из винтовки даже в фанерный щит.
— Султанчик, милый, подожди немного. Я сейчас… — вытирая рукавом шинели со лба бисеринки пота, попросила девушка.
— Ты опять со своими штучками? — со злостью спросил Гирей.
— Какими штучками? — не поняла Катюша.
— Такими. Почему понапрасну обзываешь человека? Я не Султанчик, а Гирей Юсупов. Понимаешь?
— Ты не сердись, я совсем не хотела… — ответила девушка и подошла к Гирею. — Садись…
Юсупов нехотя опустился на пустой патронный ящик. Катюша стала ощупывать ногу. Потом она стащила с его ноги сапог, разрезала штанину и начала обрабатывать рану.
— А он с тобой был? — тихо, чтобы никто не слышал, спросила она.
— Кто «он»?
— Будто сам не знаешь!..
— Не знаю. Я не пророк, — блеснул глазами Гирей.
— Ну, Коля… Сычев… — вынуждена была признаться Катюша.
— А, Коля?.. Жив твой Коля!
— Да не кричи ты!.. — шепнула обрадованная Катюша.
Пока она перевязывала раненых, Пастухов обходил позиции, своего отряда и готовил людей к новому бою. Он знал, что гитлеровцы не успокоятся до тех пор, пока не добьются своего.