— Неужели прорвутся?.. — с тревогой выдохнул Кожин.
И хотя он знал, что Москва на своих ближних подступах опоясана десятками зенитных батарей, что над столицей постоянно барражируют наши истребители, а все-таки было страшно за нее. А вдруг… вдруг фашистам удастся проскочить к городу?..
Кожин видел, как побледнело лицо комиссара, который глядел вслед удаляющимся бомбардировщикам.
— Смотри, комиссар! — воскликнул Александр. Воронов обернулся и снова услышал гул приближающихся самолетов.
На этот раз их было не так много. Дойдя до переднего края обороны полка, они построились в круг и стали пикировать на окопы. Грохот рвущихся бомб слился с пронзительным воем самолетов. Земля черными всплесками поднималась в воздух и потом медленно оседала вниз. Впереди, за вторым батальоном, загорелась роща. Дымом затянуло весь передний край.
— Ты понимаешь что-нибудь в этой карусели, Саша? — спросил Воронов.
— Бомбят наш центр.
— И правый фланг. Видишь? Скорее всего, они ударят в двух местах.
Кожин, ничего не ответив комиссару, вбежал в блиндаж, схватился за трубку и поочередно вызвал к аппаратам командиров первого, третьего батальонов и отряда народного ополчения. Выяснив, что солдаты отведены в укрытие, он приказал им сразу же после бомбежки возвратить людей на первую линию и готовиться к отражению атак врага. «Особенно ты будь бдителен, батя, — предостерег он Пастухова. — Не дай обойти себя с фланга».
— Есть. Понял… — глуховатым голосом ответил Пастухов с другого конца линии.
Кожин положил трубку. А уже через полчаса его вызвал к аппарату Степан Данилович. Он доложил, что до двух батальонов немецкой пехоты, развернувшись в цепь, наступает на его передний край.
Вскоре после этого позвонил Соколов, а потом и Бурлаченко. Они сообщили, что их подразделения вступили в бой с пехотой противника.
— Сергей Афанасьевич, сообщи в дивизию обстановку, — приказал Кожин начальнику штаба и вызвал к телефону командира второго батальона. — Лазарев, ты? Немедленно сними и направь четвертую роту ко мне. Не перебивай. Снимай скрытно. Через тридцать минут рота должна быть здесь.
Минут через десять, чувствуя, что на правом фланге бой разгорается все сильнее, командир полка хотел позвонить Степану Даниловичу, но связь с ним уже не работала. Чертыхаясь, Кожин швырнул трубку на пол. В это время в блиндаж, наступая на полы своей шинели и спотыкаясь, ворвался бледный, запыхавшийся Митрич. Он был утомлен быстрым бегом и, как рыба, выброшенная на берег, только открывал и закрывал рот, а слов его не было слышно. Наконец кое-как отдышавшись, он заговорил:
— Давай подмогу, командир, а то… А то худо наше дело. Немцы большими силами наступают… Комиссар отряда убит…
— Проскуров? Я же совсем недавно разговаривал с ним, — волнуясь, сказал Воронов.
— Убит. Начальник штаба…
— Тоже убит?
— Ранен. Тяжело. Считай, что один Данилыч из командиров и остался… Совсем умаялся человек… А немцы прут и прут. Ну, словно ошалели они нынче…
Комиссар медленно встал, протер платком очки, водрузил их на нос, взял из угла свой автомат и двинулся к двери.
Александр бросил ему вслед:
— Ты куда?
— К Пастухову. Посмотрю, что там у него.
Он это сказал таким тоном, будто речь шла не о том, чтобы идти туда, где создалось трудное положение, а как о самом обыкновенном деле — выйду, мол, погляжу, как там погода.
— Тебе нельзя туда, Антоныч. Ты ранен.
— А ты? — обозлился Воронов.
Командир и комиссар в упор посмотрели друг на друга.
— Не спорь, к Пастухову направим резервную роту, — сказал Кожин.
— Вот я с ней и пойду.
Воронов и Митрич скрылись за дверью. Кожин, выйдя вслед за ними, стоял в ходе сообщения и прислушивался к перестрелке, доносившейся с правого фланга. Смотрел туда, где московские рабочие вели тяжелый, неравный бой с гитлеровцами.