Дочь трясло.
— Я не могу, не могу. Все — грязь, грязь… Я все равно, все равно… Я не хочу…
— Не хочет она! — закричала мать. — Дать тебе хорошенько, чтоб вся дурь вышла! Ее кормили, одевали, надеялись, а она жить не хочет! Тебе губы за эти слова оторвать надо!.. И кому говорит? Матери говорит… Отцу… Родителям! Бессовестная!
— Нюра, — сказал Дронов. — Ты погоди немного — поговорить надо.
— А я что, чужой человек? — может, впервые в жизни возразила она своему мужу. — Я — мать. Избаловал ты ее своей любовью. «Танюша, Танюша моя». Вот вся и благодарность. Срам какой, как теперь людям в глаза смотреть!.. — Она заплакала.
— Погоди, Нюра, — снова тихо повторил муж.
Жена вышла, и отец с дочерью остались одни.
— Таня, послушай меня.
— Да, — отозвалась дочь.
— Ты это взаправду, что он предлагал дальше встречаться?
— Да.
— Он что, не понимает?
— Понимает.
— Тогда почему? Ничего не боится?
— Боится… — сказала дочь. — Но нас — нет.
— Так, — кивнул Дронов. — Ясно. Про это — ясно. Про жену и детей знала?
— Знала.
— Сразу?
— Почти сразу.
— Почему же ты?.. Хотел развестись, требовала от него чего-нибудь?
— Нет… Я любила его.
— Это хорошо, что не требовала и любила. А сейчас?
— Я себя презираю.
— Значит, еще любишь, — кивнул отец.
— Нет…
— Отрежь! — приказал отец. — Он тебе не нужен. Любила?.. Понятно. Ошиблась?.. Бывает хуже, если б ты хорошего за плохого приняла. Никаких разговоров, никаких звонков! Все!.. Отрежь! Чтобы заражения крови не было. О нем ни слова — вы все выяснили… Теперь у меня с ним свои дела…
— Какие свои?
— Свои. Ему мать сказала, что тебя нет. А он захотел со мной повидаться, со мной поговорить: о войне, о родителях погибших… Понимал, кому говорит… фронтовику! Точно в десятку, в душу!.. Может! Умеет! Он знает этот закон, а я сделать вид, что не вижу или не заметил, не могу!
— И что? — Дочь лежала затихшая, обессиленная, слабо улыбаясь. — Письмо напишешь?
— Какое письмо?