— Конечно, ты не любил свою жену, это я за тебя придумала, — и она засмеялась. — Вот измучила тебя… муки свои душевные… А ты боялся скандала… Просто и пошло!.. Ладно, успокойся, мне не нужна твоя грязь… ты не виноват, я сама все придумала… Иди… И больше не ищи меня. Я устала от тебя… Тебя нет…
Она повернулась и, не оглядываясь, ушла.
Он испытал облегчение, все закончилось, он еле сдержал вздох. Он не хотел ничего говорить, но само вырвалось, не мог же уйти вот так, молча, проиграв.
— Ты звони мне! — крикнул ей вслед. — Я буду ждать.
Шаги на лестнице замерли. И он расслышал шелест-шепот:
— Да что же это такое…
Лифт опустился. Вышла девочка с собакой. Рыжий сеттер посмотрел на него ласковыми глазами и качнул хвостом. Он улыбнулся собаке, и девочка, сияя от гордости, с готовностью сказала:
— Ее зовут Альфа.
— Очень хорошее имя, — одобрил он и достал сигарету…
Таня стояла на лестнице, прижимая руки к лицу. Понемногу стала успокаиваться, задышала ровнее. Достала платок, вытерла лицо.
В окно лестничной клетки было видно, как пересекает двор Новиков. Воротник плаща был поднят, шел он спокойно-уверенно. Вот остановился, закурил, отбросил спичку и пошел дальше той же спортивной походкой.
Таня усмехнулась. Что-то прошептала. Медленно стала подниматься по лестнице.
Отец по-прежнему стоял в прихожей все в той же позе. Он молча наблюдал, как дочь снимает плащ.
— Ну что, папа? — Дочь слабо улыбнулась, она знала, что отец ее любит особой любовью, и понимала, как он сейчас переживает за нее.
— Что? — уронил отец.
Она прошла в комнату и увидела накрытый стол. Остановилась.
— Хахаль твой приходил, — объявил радостно брат.
— И ты с ним пил! — крикнула она.
— А чего ж.
— И ты? — Она обернулась к отцу.
— Да. Он сказал, что любит тебя.
Ее неожиданно одолел смех. Неожиданно для нее самой.
— Перестань смеяться! — крикнул отец и схватил ее за плечи. — Перестань так смеяться!
— Господи, — смеялась она, — да он вас всех презирает. А вы ему душу… Бедные мои… милые… хорошие…
— Успокойся, Таня, успокойся! — Отец тряс ее за плечи.
Она так же неожиданно вдруг успокоилась. Стала очень спокойной, слишком.
— Я спокойна, — сказала она усталым голосом, и отец отпустил ее. — Я спокойна. — Она подошла к столу налила рюмку. Выпила. Поморщилась. — Какая гадость!
— Даешь, — хмыкнул брат. — Горька любовь-то?
— Помолчи, — оборвал его отец.
— Таньке — можно, мне — нельзя.