— И что я надену?! Может быть, эту гадость? — Девушка брезгливо дотронулась да своей рубахи.
— Но, милая, пойми, ты ставишь меня в крайне неудобное положение…
— Ты сам залез в это положение девятнадцать лет назад, так что не жалуйся!
— Я боюсь, Августа будет возражать…
— Конечно, будет! — перебила его девушка. — Еще как будет! Для ее дочечек даже Лизхен Горденауэр — конкурент, а что уж обо мне говорить!
— Но пойми, милая, всю деликатность ситуации…
— Я — фон Биркенау? — опять перебила она отца, — Так в чем дело? Достаточно того, что девятнадцать лет я торчу на кухне, вожусь с очагом и грязной посудой. Ведь она согласилась, чтоб я носила твою фамилию, отец? Ну так хоть раз в жизни я могу вести себя достойно этой фамилии?! И твоя толстая Августа может лопнуть от злости — я все равно поеду на бал!
— Не говори о ней грубо! — сорвался отец на тонкий крик. — Она была великодушна, когда позволила дать тебе мою фамилию! Она даже развода не требовала, хотя имела право…
— Ой, не смеши меня! Развода она не требовала! Куда б она девалась без твоих лесов, лесопилен, пастбищ и пасек? Домой, к отцу-булочнику? Да плевать ей было на твою неверность! Все кухарки и служанки могли родить от тебя по тройне, она бы и бровью не повела!
— Не смей! Замолчи немедленно! — Биркенау зло топнул короткой толстой ножкой. — Как ты смеешь так говорить об отце?! Я любил твою мать, значит, так было угодно Богу!
— Никогда, никогда, — вдруг по-отцовски тоненько запричитала девушка, — никогда не любил ты мою бедную матушку, и меня ты не любил и не любишь!
Слезы сразу залили ее лицо, она бросилась вверх по лестнице.
— Золушка! — кричал ей вслед отец. — Золушка, вернись!
Но она убежала, и Алексей сквозь прозрачные стены видел, как промчалась она, закрывая лицо, через коридор, выскочила черным ходом на задний двор и забилась в угол между конюшней и каретным сараем, спряталась за кустами, чтобы наплакаться вволю…
А Биркенау с кряхтением поднялся из подвала и пошел искать супругу, ориентируясь на ее зычный голос.
— Не тот, не черный сундук, а вон тот, медный, кованый, старый! — кричала она служанкам. — Да-да, вот этот, открывайте!
— Матушка, — подбежала к ней Анна. — Мария хочет надеть белое платье, а я тоже хочу белое, но мы не можем обе в белом, скажи ей, пусть наденет зеленое.
— Вот еще! — закричала Мария из соседней комнаты. — Я первая сказала, что белое, а она пусть хоть черное!
— Молчать! В белых венчаться будете! — грозно крикнула фрау Августа. — А сейчас Анна наденет розовое, а Мария — голубое!
— Но, матушка, — в один голос начали дочери.
— Молчать! Как я сказала, так и будет! Открыли сундук? Доставайте платья! Да не мни, не мни, безрукая!
Фон Биркенау с натугой преодолел все лестницы и наконец появился на пороге залы, в которой командовала фрау Августа.
— Августа, милая, — робко начал он…
— В чем дело? Я занята!
— Августа, милая, повторил. он. — Как ты думаешь… Может быть, на бал поедет это… ну… в общем — Грета?
— Что?! — вспыхнула супруга. — Эта замарашка? На королевский бал?! Ты в уме?
— Ну все-таки… она ведь дочь..
— Она дочь кухарки и сама кухарка, и этим сказано все, — свирепо крикнула фрау Августа.
Алексей краем глаза заметил, что Гога резко выбросил руку вперед, указывая на окно залы, и, повинуясь этому жесту, черной молнией влетела туда Валентина Чернодырова с мрачным лицом, испещренным морщинами…
— Матушка, матушка! — вдруг закричали Анна и Maрия. — Возьмем на бал Золушку! Пожалуйста, давайте возьмем Золушку!