В поисках единорога: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Несколько дней спустя я позвал Паликеса и отправился навестить Мохамета Ифрана, чего раньше избегал, не желая разговорами отвлекать его от неустанных трудов. Я сообщил ему, что, поскольку мои люди отдохнули и набрались сил, мы просим позволения продолжить наш путь туда, где можно отыскать единорога. Мохамет Ифран принял нас чрезвычайно любезно, угостил, по обычаю своей страны, финиками и молоком и ответил, что лучше подождать, пока придут некие жители далекой деревни Карафа — они, дескать, превосходные следопыты и разбираются в населяющих Африку чудищах, кроме того, один из них, особенно шустрый, наверняка согласится послужить нам верой и правдой и проводить в места, где сподручнее всего ловить единорога, если Мохамет Ифран его лично о том попросит. Горячо поблагодарив за совет, я вернулся к своим и устроил совещание. Мои соратники единодушно выразили согласие — разумнее и вправду обождать, как предлагает Мохамет Ифран.

Тем временем в город день за днем прибывали партии молодых негров, скованных деревянными цепями по двое за шеи, словно животные в обозе, — это были рабы, которым предстояло уйти с караваном. Как выяснилось, всякий раз трое из четверых по дороге умирают в пустыне. Они тоже это знали, и такая покорность своей черной судьбе отражалась на их усталых печальных лицах, что сердце вздрагивало от жалости.

Вслед за ними приходили другие: кто-то приносил легкий золотой порошок в надетых на шею кожаных кисетах, кто-то тащил на голове стопки дурнопахнущих шкур, кто-то доставлял менее ценные вещи. Все это обменивалось на соль. Целый город превратился в шумный базар, где все торговались со всеми: мавры с неграми, мулаты с неграми, негры между собой и так далее. На улицах стоял оглушительный гвалт, люди суетились, размахивали руками, хватали друг друга за плечи, толкались, вцеплялись в бороды — издали это скорее напоминало потасовку, нежели торговлю. Паликес дни напролет отирался среди них, усердно изучая наречия разных племен, дальних и ближних, что меня вполне устраивало, — я даже освободил его от какой бы то ни было иной работы, лишь бы он как можно больше нахватался чужих слов, которые, подозревал я, еще нам ох как понадобятся. Так оно впоследствии и вышло. Однако же не все верно истолковывали мою предусмотрительность, и кое-кто выражал недовольство.

Фрай Жорди со своим послушником и слугой-негром, которого он взял к себе и нарек Черным Мануэлем, прочесывал прибрежные рощи, а бывало, и подальше забирался в поисках всяких трав. Расспрашивал о них местных стариков, травников и целителей, учился варить зелья и микстуры, узнавал полезные свойства листьев и корешков, не виданных в христианском мире, делал запасы на будущее и радовался новому опыту. Андрес де Премио, ни дать ни взять законный супруг, отращивал брюшко на Инесильиной стряпне, а кроме того, построил ей в углу загона отдельную хижину, крытую тростником, будто шалаш для детских игр, и лишь украдкой с завистью поглядывал на арбалетчиков, бегавших по вечерам к негритянкам, тогда как ему приходилось оставаться в обществе Инесильи и фрая Жорди. Я же увидел в этом подтверждение непреложной истины: никогда не бывает человек доволен своим уделом. Ведь Андрес завидовал арбалетчикам из-за того, что они вольны шляться по негритянкам сколько пожелают, а они завидовали ему из-за того, что у него под боком своя белая — и ходить никуда не надо.

Дни утекали беззаботной вереницей, я исправно наведывался в большой загон смотреть, кто и откуда прибывает, но жители далеких земель, которых мы ждали, все никак не показывались. Я уже начал опасаться, не лукавит ли с нами Мохамет Ифран, и твердо решил: если к Богоявлению они не придут, не терять более времени и, наняв проводников из местных, покинуть город. Пора и честь знать.

Наступило Рождество Господа нашего Иисуса Христа — здесь оно приходится на жаркое время, словно август на дворе. По случаю праздника мы облачились в лучшие свои наряды, соорудили посреди загона красивый деревянный алтарь, задрапированный яркими тканями. Фрай Жорди отслужил мессу, которой мы внимали всем сердцем и которую Федерико Эстебан сопровождал столь изысканной музыкой, что, закрыв глаза, можно было представить себя в церкви — не хватало только запаха ладана. По окончании службы фрай Жорди устроил Черному Мануэлю торжественное крещение, где крестной матерью была Инесилья, а роль крестного отца досталась мне. Потом мы, согласно обычаю, преподнесли ему дары: я отдал свою шерстяную шапочку, уверенный, что при этой адской жаре она мне больше не понадобится, а Инесилья — стеклянные бусы. Далее последовала праздничная трапеза: сначала многочисленные плоды здешней земли, к коим мы уже начали привыкать (они чрезвычайно странные на вкус, но очень сочные и сладкие), затем жареная дичь, добытая накануне. Все пришли в отличное расположение духа и, невзирая на отсутствие вина, дружным хором пели песни, плясали и веселились — словом, получилось самое настоящее пиршество, как и подобает в такой день.

Рассвет застал у наших ворот великое множество коленопреклоненных негров, исступленно умоляющих о крещении. Фрай Жорди аж прослезился, а потом и вовсе разрыдался от умиления — вот ведь чудо совершил наш Господь, обратив столько сердец к истинной вере как раз тогда, когда мы почтили Его Рождество. Пред лицом Провидения мы как один опустились на колени и, благочестиво выводя слова, пропели Те Deum Laudamus. Все утро мы крестили негров в реке, заменившей нам воды Иордана, однако после полудня по городу промчался слух, что этим новообращенным уже не дают ни шерстяных шапок, ни разноцветных бус, ни других каких-либо подарков, и тут же набожность с них как ветром сдуло, и они стали уходить, гневно выкрикивая бранные слова на своих африканских наречиях. Бедный фрай Жорди остался стоять посреди реки, уязвленный и негодующий на непостоянство веры человеческой. Еще десяток-другой дней с его чела не сходили тучи. Происшедшее послужило нам весьма назидательным уроком.

Когда до Богоявления — назначенной даты отъезда — осталось всего два дня, прибежал слуга Мохамета Ифрана с сообщением, что наш долгожданный проводник прибыл. Я позвал Паликеса, Андреса де Премио и еще пятерых арбалетчиков, и вместе мы отправились в большой загон, где Мохамет Ифран принял нас чрезвычайно любезно, с типично мавританским радушием, коему я уже научился не слишком доверять. Вскоре он кликнул ошивавшегося поблизости негра, на вид очень юного и менее уродливого, чем прочие его соплеменники, с которыми нам доводилось встречаться до сих пор. Кожа у него была гораздо светлее и чище. Ифран сказал, что звать его Бобором и что как проводник он отлично сгодится для нашей цели. Паликес принялся объясняться с ним на всех наречиях, выученных им у негров, но взаимопонимание заставило себя ждать. Долго он размахивал руками, рисовал на песке рогатую лошадь и прикладывал прутик к морде одного из привязанных неподалеку верблюдов, дабы нагляднее показать, как выглядит единорог, прежде чем негр уразумел, о чем ему толкуют. Сначала он все слушал с серьезной миной и глядел на нас точно на помешанных, но наконец с размаху хлопнул себя по лбу, от души расхохотался, сверкая белыми зубами, и усердно закивал, давая понять, что да, знает он единорога. Потом повернулся к северу и стал указывать на виднеющиеся вдали горы, нарочито вытягивая палец, чтобы обозначить, сколь велико расстояние. Все страшно обрадовались, и только у меня на сердце печальной тенью лежала тоска — словно след всех тех событий, пережитых нами в Африке. Я полагал, что это от разлуки с доньей Хосефиной — по вечерам мои мысли неизменно устремлялись к ней. Как бы там ни было, мы договорились с Бобором, что отправимся через три дня и что в качестве оплаты он будет получать чашку соли каждые сутки, а когда мы поймаем единорога, то подарим ему верблюда. Он остался доволен, мы же вернулись на свою стоянку, вполне удовлетворенные и сделкой и оборотом, который принимают наши дела.

Три дня спустя мы свернули лагерь, собрали все свои пожитки, и я пошел прощаться с Мохаметом Ифраном. Я вручил ему три письма, чтобы он передал их генуэзцу Альдо Манучо, когда вернется в Марракеш. Одно — для госпожи моей доньи Хосефины, два других — для коннетабля и короля. В каждом я подробно описал нынешнее положение дел и все, что случилось с нами до сего дня. К ним прилагался краткий и ясный отчет о нравах африканцев и об их образе жизни — на случай, если кто пожелает прочитать его.

На заре условленного дня мы нагрузили своих верблюдов. Не прошло солнце и половины пути к зениту, как мы уже в образцовом порядке двигались по дороге на север, вниз по течению большой реки, через прекрасные тенистые рощи. Всего нас было сорок восемь белых мужчин и одна женщина, а также пятнадцать чернокожих, нанявшихся к нам в услужение, три негритянки и Бобор, наш проводник. Легкой походкой он шел впереди каравана, показывая деревья и кусты и болтая без умолку, — видимо, рассчитывал произвести впечатление опытного знатока здешней местности. Паликес не отставал от него, поддерживал беседу и тыкал пальцем в разные предметы, чтобы тот говорил, как они называются. Следом ехала группа арбалетчиков на верблюдах, за ними слуги вели в поводу верблюдов, груженных тюками, за ними — остальные арбалетчики и мы. Влажный, заросший травой берег избавлял арьергард от необходимости давиться пылью, поднимаемой идущими впереди, а к тошнотворному запаху верблюжьего навоза наши носы уже давно привыкли. Таким манером мы пробирались сквозь труднопроходимые порой заросли. Пространство между редкими развесистыми деревьями (высотою больше старого ореха, цветом — темнее кипариса) было занято высокой травой и густым кустарником, так что время от времени приходилось орудовать ножами и мечами, чтобы расчистить путь верблюдам.

Так прошел месяц, но синие горы не приближались, а, наоборот, как будто удалялись от нас. На вопросы Паликеса Бобор отвечал, что мы скоро дойдем, но через сколько именно дней — не говорил. От этого Педро Мартинес по кличке Резаный приходил в бешенство и обещал задать проводнику такую взбучку, что тот у него как миленький заговорит по-христиански. И вообще, твердил он, этот глупый негр не настолько глуп, как нам кажется, в конце концов он нас ограбит и бросит блуждать в лесу. Я приказывал Резаному заткнуться, но сам в глубине души тоже мучился дурными предчувствиями — только на людях изо всех сил прикидывался спокойным и терпеливо ждал дальнейшего развития событий.

В один прекрасный день мы остановились на поляне, поросшей высокой густой травой, где река делала поворот, не ускоряя своего плавного течения. Здесь решено было провести два-три дня, чтобы дать верблюдам отдохнуть — некоторые из них совершенно вымотались. Странное дело, засушливую знойную пустыню они переносят куда лучше, чем влажный климат. Я велел построить на берегу загон, окруженный рвом и частоколом, рассчитывая таким образом обеспечить нам хоть какую защиту на время постоя. Наши чернокожие слуги работали с большой неохотой, как люди, непривычные к труду, да еще бросали злобные взгляды на солдат, которые от души веселились, глядя, как неуклюже они копают. Внутри ограды мы поставили палатки и в них заночевали.

Когда взошло солнце, выяснилось, что Бобор и остальные негры, а также и негритянки исчезли, прихватив с собой весь наш запас соли, пару мешков с продовольствием, ткани и еще кое-какие мелочи. Особенно нас огорчило, что они украли запасные тетивы для арбалетов. День мы подождали, потом я разослал несколько отрядов на поиски, и к полудню один вернулся с сообщением, что след найден. Обнаружил его упомянутый ранее Рамон Пеньика, из числа сопровождавших нас дружинников коннетабля, в Хаэне он слыл отличным следопытом. Как знаток своего дела он заверил меня, что все пятнадцать негров ушли вместе, и Бобор с ними. На расстоянии примерно лиги от лагеря беглецы соединились с группой, насчитывающей, судя по следам, добрую сотню человек, и дальше они двинулись вместе. Следы уводили в лес, и мои люди не осмелились продолжить погоню, не предупредив меня. Я посоветовался с Андресом де Премио, и, обсудив положение, мы решили, что завтра двадцать арбалетчиков пойдут со мной, а Андрес останется с прочими охранять стоянку.

Когда солнце опустилось за горизонт и наступила ночь, мы легли спать, но перед тем выставили побольше часовых на случай внезапного нападения. И не напрасно — в полночь поднялся страшный шум, кто-то закричал, Вильяльфанье затрубил в свой рожок, поднимая лагерь по тревоге. Мы высыпали из палаток с оружием в руках, но успели заметить лишь несущиеся прочь тени. Андрес де Премио, в чем мать родила, громовым голосом приказывал своим солдатам пускать в ход арбалеты, и некоторые стали стрелять в бегущих, мстя за гибель наших часовых. До утра мы не смыкали глаз, подбрасывали хворост в костры, чтобы не пропустить возвращение негров, но они не вернулись. На рассвете мы подсчитали ущерб. Из четверых солдат, несших караул, двоим перерезали горло, один получил удар клинком в грудь и истекал кровью, а другой сумел не только отбиться, но и прикончить двоих нападавших. Они оказались из числа тех, что шли с нами в качестве слуг. Арбалетчики отправили на тот свет еще троих, чьи тела мы нашли чуть поодаль: их спины были живописно утыканы арбалетными стрелами. Из тридцати двух наших верблюдов двадцати девяти негры перерезали поджилки, так что они не могли подняться с земли и вообще больше ни на что не годились. Я потом распорядился их зарезать, чтоб не мучились. Поэтому в тот день мы наелись мяса до отвала, но запивали его слезами, ибо в ужасе созерцали свое бедственное положение, горько сетуя на злой рок. К вечеру вернулись посланные на разведку арбалетчики, ведя за собой пленного негра. Ему в бедро попала стрела, и сообщники бросили его. Языка, на котором он изъяснялся, не поняли ни Черный Мануэль, ни Паликес. Поскольку толку от него не было никакого, я позволил солдатам сорвать на нем зло. Его подвергли жестоким пыткам, оскопили и выкололи глаза, вследствие чего он быстро испустил дух.

С наступлением темноты мы разложили большие костры и снова выставили удвоенную охрану, строго наказав часовым не зевать. Но в эту ночь негры не посмели приблизиться, только воинственно покрикивали издали, чтобы напугать нас и дать понять, что они рядом.

Наутро мы стали совещаться: следует ли нам вернуться в Томбукту за новыми проводниками или же двигаться дальше вниз по реке. Кое-кто предпочел бы вернуться, но большинство, в том числе и я, считали, что, следуя течению реки, мы наверняка скоро выйдем к какой-нибудь деревне или к морю, и это куда надежнее, чем идти обратно без верблюдов. Покончив со спорами, мы погрузили вещи на трех оставшихся верблюдов, а что не могли забрать с собой — сожгли. Пламя охватило несколько палаток из превосходного холста, одежду, ткани — было бы грешно бросать все это на поживу тем, кто так люто нас ненавидит и преследует. Опечаленные, но не утратившие надежды, мы продолжили путь. Раненный накануне арбалетчик вскоре умер, избавив нас от необходимости тащить его на самодельных носилках. Ему устроили похороны, фрай Жорди прочел молитву за упокой его души, и все мы внимали ее словам и повторяли их с набожным благоговением.

Два дня спустя мы вышли на обширное поле сочной травы. Посередине протекал ручей, впадающий в реку, а на берегу его стояла крошечная деревенька — россыпь круглых соломенных хижин, формой напоминающих шлем, а искусным плетением — корзинки. В хижинах обитали негры и негритянки со своим многочисленным потомством, и никто из них не носил одежды. Все население деревеньки высыпало нам навстречу, не проявляя ни малейших признаков враждебности. Кожа у них была намного темнее, чем у предателей, которых мы оставили позади, и поэтому я приказал не обижать их, если только они не нападут первыми. Паликес издалека обратился к ним на одном из известных ему наречий, туземцы его частично поняли, объяснили, что величают себя племенем Голубя. Вскоре они уже тащили нам фрукты, просяную муку и прочие съедобные вещи. Мы решили разбить лагерь неподалеку от них, на небольшом холме возле реки, и оставаться здесь, пока не разберемся, куда нам двигаться дальше.

Эти „голуби“ оказались славными людьми. Каждый день к нам являлась от них целая делегация — они доверчиво приносили еду и разную хозяйственную утварь и даже позволяли своим женщинам валяться по кустам с арбалетчиками, а сами смеялись, словно бесхитростные дети, пока им наставляли рога. Из чего мы заключили, что наши новые знакомцы обладают мирным, незлобивым нравом и до крайности простодушны. Неудивительно, что мы к ним по-своему привязались. Возвращаясь после охоты — неизменно успешной, благо антилопы и буйволы часто спускались на водопой, — мы отдавали туземцам лишнее мясо (коего всегда получалось много), чем заслужили их благодарность и доброе расположение. Тем не менее я не прекращал ежедневно выставлять часовых и зорко стеречь лагерь на случай, если вернется изменник Бобор со своими людьми. Что и произошло всего несколько суток спустя. Однажды наши охотники вернулись бегом, едва переводя дух. Солдаты сообщили, что наткнулись, без всякого сомнения, на Бобора и его шайку, насчитывающую не меньше двух сотен негров. Андрес де Премио с большим отрядом отправился на поиски и застал неприятелей дружно храпящими среди бела дня на лесной полянке, без всякой охраны, будто им не грозит никакая опасность. Наши набросились на них, убили тридцать четыре человека и взяли в плен Бобора, их предводителя. Сам Бобор в этой суматохе не пострадал, если не считать пустяковой раны на ноге, которую Федерико Эстебан ему потом зашил и быстро вылечил. Я отверг горячие просьбы арбалетчиков выпустить ему кишки и четвертовать, а вместо этого велел подвергнуть его пыткам и через Паликеса дознаться, какая причина заставила его столь подло обойтись со своими нанимателями. Он ответил: дескать, на то была воля Мохамета Ифрана, потому что мавры не хотят, чтобы белые люди заходили дальше пустыни, в леса, где находятся золотоносные копи. Это, по их мнению, навлекло бы страшные беды на Африку. Такой поступок Мохамета Ифрана вполне укладывался в мое о нем представление и мог быть правдой. Мы объяснили пленнику, что никакого золота нам не нужно, а нужен только рог единорога, он же поклялся в обмен на помилование проводить нас туда, где обитает зверь, и заверил, что это совсем недалеко, в сорока днях пути, если удаляться от большой реки. Но после всего случившегося мы не испытывали доверия к бывшему проводнику, так что некоторое время держали совет и постановили Бобора казнить ради устрашения прочих предателей. Возмездие за наших товарищей, погибших по его вине, и за понесенный нами ущерб тоже представлялось справедливым. И наконец, мы рассудили, что проводников можно найти и других, честнее и надежнее этого. Словом, невзирая на его рыдания и отчаянные мольбы, я отдал пленного на растерзание арбалетчикам. Его четвертовали — а точнее, разорвали натрое, верблюдов-то было всего три, — останки нанизали на колья и выставили на всеобщее обозрение подальше от лагеря. На них тут же налетели стервятники, которых в Африке больше, чем у нас воробьев, а ночью подоспели еще какие-то любители падали, и наутро восходящее солнце осветило лишь обглоданные дочиста кости. Все-таки забавно, с какой поразительной скоростью исчезает мясо в этом суровом краю.

Еще две недели мы провели в блаженном ничегонеделании, и уж теперь-то чернокожие разбойники не смели приближаться к реке. За это время мы успели не раз побеседовать с жителями плетеных хижин. Паликес показывал рукой разные направления и пытался выяснить, что, например, находится вверх по течению реки, а что вниз по течению, что за горами, а что — там, где садится солнце. Туземцы старались отвечать как можно обстоятельнее, насколько позволяло им собственное дремучее невежество, и похоже было, что они говорили правду. Я хотел поскорее двинуться дальше, поскольку видел, что кое-кто из арбалетчиков чересчур привык к негритянкам, и опасался, как бы они не попытались увести женщин с собой. Посему я выбрал путь на север, туда, где, по словам Бобора, за горами водились единороги. С нами пошел один паренек из деревни, которого солдаты бесцеремонно прозвали Мордой за весьма приметную физиономию. Зато, в отличие от своего предшественника, он производил впечатление человека порядочного.

Удалившись от большой реки на расстояние двух дней пешего хода, мы прошли очередную рощу и внезапно очутились на огромной равнине, которая, казалось, уходила в бесконечность, и только маячащая на горизонте гряда серых гор очерчивала ее предел. За исключением редких невысоких холмиков, равнина была совершенно плоская, будто устланная плотным ковром из высокой травы. Кое-где виднелись кустарники самых причудливых видов и форм, а порой глаз натыкался на нечто вроде крошечных рощиц из совсем низеньких ветвистых деревьев. Иногда к ним подходили антилопы, чтобы сорвать растущие на них фрукты и орехи. Удивительное зрелище.

На равнине этой паслись многочисленные стада антилоп, газелей и быков самых разных видов, но интереснее всего были белые мулы в черную полоску, будто разрисованные краской, очень быстроногие. Если приручить их, это избавит нас от лишних тягот, вызванных недостатком вьючных животных, догадались мы и бросились за ними вдогонку. Негр Морда хохотал до слез, словно в жизни не видывал более потешного зрелища, и прикрывал глаза ладонями — так в его родной деревне играют с детьми и слабоумными. В итоге он оказался прав: как мы ни старались, догнать их было невозможно и заарканить тоже. Впрочем, одного мы пристрелили, чтобы рассмотреть поближе, и выяснилось, что он действительно напоминает обыкновенного осла, только уши у него толще и короче, а мясо более темное и жесткое. Андрес де Премио утверждал, что у него на родине, в Овьедо, есть точно такие животные, но поскольку астурийские небеса слишком щедры на дождь, полосатая раскраска с них смылась. По его словам, порода эта называется „астурийский пони“ и славится неукротимым нравом. Самец отличается от небольшого жеребца разве что солидным размером и черным цветом детородного органа.

На этих и других местных животных охотиться было проще простого, только подкрадываться к ним на арбалетный выстрел следовало сзади, так как они наделены необычайным нюхом и, когда ветер дует им в морду, способны учуять что угодно.

Впоследствии нашим взорам не раз являлись всякие чудеса: невиданные змеи, странные травы, цветы в человеческий рост и прочие диковинки, которые внушали надежду, что и единорог скоро встретится на нашем пути. Сидя вечерами вокруг костра, мы рассуждали так: подстрелить единорога наверняка можно, как других здешних четвероногих обитателей, и, сколько бы он ни свирепствовал, против силы наших арбалетов ему не устоять. И никакой нет нужды приманивать его девственницей. Подобные мысли укрепляли наш дух и помогали стойко переносить тяготы и лишения похода по безымянным безлюдным местам. Больше месяца потребовалось нам на то, чтобы пересечь необъятную равнину, и за все это время нам не попалось никаких следов человеческого жилья, что нас весьма удивляло. Почему не жить на такой хорошей земле, где в изобилии водится дичь и воды всегда вдоволь?

Глава одиннадцатая

В первое воскресенье марта нам попался колодец, надежно огороженный камнями, к нему вела тропинка. Мы решили двинуться по этой тропинке, и вскоре увидели нескольких чернокожих женщин в свободных одеяниях, и, приблизившись к ним на расстояние выстрела, стали махать им руками и кричать на негритянском наречии, что мы не причиним им вреда. Однако женщины нас явно не поняли, переполошились и со всех ног бросились наутек. Нам ничего не оставалось, как проследовать за ними по тропинке, пока перед нами не выросло поселение из доброй сотни круглых глинобитных лачуг, крытых тростником, как иные пастушьи домики в Кастилии. Вокруг поселения стояла низкая глиняная оградка, недотягивающая до звания стены и годная лишь для того, чтобы не пускать животных в пределы деревни, но никак не для защиты от врагов. Из этого можно было заключить, что население здесь мирное, и потому мы смело шли вперед, в то время как навстречу нам толпой высыпали негры. Оттенок их кожи был в точности как у предателя Бобора, но, поскольку среди них было полно женщин и детей, мы ничего не боялись и спокойно шествовали в строгом походном порядке, хотя на всякий случай я приказал замыкающим держать наготове заряженные арбалеты. На расстоянии броска камня от нас негры остановились, и вперед вышел, судя по всему, их предводитель, старик, закутанный в некое подобие мантии. Его выкрашенные хной распущенные лохмы напоминали львиную гриву. Когда он поднял руку — что у африканских племен служит знаком дружбы, — остальные негры, до сих пор сотрясавшие воздух гортанными криками, немедленно замолчали. Надо отметить, что негры бывают разных видов и разной масти, но всех их объединяет одна привычка: собравшись вместе, они орут, будто с них кожу живьем сдирают, и вдобавок топают ногами как одержимые, поднимая тучи пыли. Фрай Жорди даже высказывал мнение, что именно из-за этой привычки у них такие большие ступни и такие широкие ноздри. Ведь, когда они устраивают праздничное веселье, пыль стоит столбом, так что честный христианин ни вдохнуть, ни выдохнуть не может — а они знай себе дышат своими приплюснутыми носами.

Когда расстояние между нами сократилось вдвое, остановились и мы. Их главный сделал еще шаг вперед, а с нашей стороны вышли я и Паликес. Причем Паликес чуть заметно дрожал. Негр приблизился ко мне, и я приветствовал его на мавританский манер — приложил правую руку ко лбу, устам и сердцу. Означает сие „мои мысли, и слова, и чувства — с тобой“, и нет в мире более коварного и лживого жеста, ибо известно: если мавр тебя таким образом привечает, лучше не поворачивайся к нему спиной. Но я-то всего лишь хотел проверить, поймет ли собеседник мое приветствие, и он понял и ответил тем же, из чего следовал вывод, что этим людям уже доводилось общаться с маврами. Потом Паликес заговорил — и был понят. Он рассказал, какое дело привело нас в африканские края, и что мы подданные величайшего из христианских королей, и что ищем мы зверя, который называется единорогом. Старик понял все, кроме одного — про единорога, чем немало меня огорчил. Так или иначе, он повернулся и что-то сказал, отчего толпа за его спиной расступилась, и мы двинулись по образовавшемуся проходу. Туземцы взирали на нас с почтением, а кое-кто из них с детской застенчивостью протягивал руку, чтобы пощупать нашу белую кожу. Они никогда еще не видели подобного, думали, что это им кажется или что мы зачем-то намазались белилами, и страшно удивлялись, выяснив, что это наш природный цвет. Иных пугали наши бороды, и они робко пытались их подергать. Я велел своим людям не принимать это за оскорбление (откуда невежественным неграм знать, чтО таскание за бороду влечет за собой в Кастилии?) и потерпеть, как терпели бы подобное обращение от малых детей. Арбалетчики послушались — все, кроме пресловутого Педро Мартинеса, сиречь Резаного, который принялся бубнить себе под нос, что я, дескать, допуская подобные вольности, подвергаю их страшной опасности и что он даже отцу родному не позволит дергать себя за бороду. К счастью, на его-то бороду как раз никто и не покушался, она у него была жиденькая, с проседью и придавала ему вид столь отталкивающий, что ни один человек, будь он хоть трижды негр, не пожелал бы до него дотрагиваться по собственной воле.

Тем временем мы прошли между хижин и очутились на площади посреди деревни. Одну сторону площади занимало строение — тоже из кирпича-сырца и с такой же плетеной тростниковой крышей, как у остальных, но значительно превосходящее их размерами. Не будь негры язычниками, оно вполне сошло бы за церковь. Перед ним стояла просторная хижина, увешанная бусами и звериными шкурами, — как мы догадались, это было жилище вождя. Мы остановились у входа, и к нам вышел сам вождь. В жизни не видел я таких толстых людей. Жир шматами свисал с его рук и зада, пузо смахивало на громадную бочку, складки тройного подбородка доходили до грудей, подобных вымени дойной коровы. Это зрелище предстало нам во всей красе, ибо, если не считать побрякушек из расписного тростника и слоновой кости, негритянский вождь приветствовал нас в чем мать родила, только срам прикрыт тряпочкой. Старик, который привел нас, сообщил, что это царь Фурабай, но мы в дальнейшем звали его Толстопузом, благо в здешних краях вожди не склонны обижаться на свои прозвища. Сам же он отрекомендовался царским лекарем и первым советником, а звали его Кабака. Он объяснил своему повелителю, кто мы такие и зачем явились, после чего вождь поманил меня к себе и довольно долго изучал — то есть дергал за бороду, щупал плечи, гладил по голове своими мягкими сальными пальцами, похожими на черные колбасы. Я покорно все это выдержал, терпеливо и скрывая отвращение. Потом за спиной Толстопуза показались четыре женщины, завернутые в многослойные пестрые ткани. Волосы их были заплетены в немыслимое количество крошечных косичек и украшены яркими побрякушками. Две лишь самую малость уступали объемом своему вождю, зато две другие были молоды, изящны и прекрасно сложены. Кабака сказал, что это жены Толстопуза, и назвал их имена, но я запомнил только молоденьких — Аскиа и Дума. Они казались почти на одно лицо, точно сестры (как я уже упоминал ранее, у чернокожих нет такого разнообразия физиономий, как у нас, белых), только в глазах Аскиа плясали чертики, и рука ее дрогнула, будто бы она колебалась: можно меня потрогать или нет? Я тут же предъявил ей самую дружелюбную улыбку, на какую был способен, в ответ она залилась веселым, соблазнительным смехом, и Толстопуз загоготал тоже, тем самым, видимо, давая свое позволение. Тут девушка окончательно осмелела, и теплая нежная ручка принялась гладить мою шею. Где-то внизу живота у меня зародилась сладкая дрожь, и по телу разлилось блаженство — на зависть моим товарищам, которые еще мгновение назад тихо давились хохотом, пока жирный вождь ощупывал меня, как кобылу на ярмарке. Затем Толстопуз произнес речь, и Паликес сумел перевести: ему, мол, интересно, какие дары мы привезли. В здешних краях не принято ходить в гости с пустыми руками — в этом отношении нравы негров испорченны не меньше, чем у белых. Поломав голову, я решил всучить вождю наряд, подаренный мне коннетаблем. Все равно он только оттягивал мой заплечный мешок и с того дня, как мы ступили в пустыню, ни разу не пригодился. К тому же было очевидно, что в африканской глуши мне едва ли представится возможность в нем покрасоваться. Поэтому я извлек его на свет и преподнес вождю. Тот принял подарок с восторгом, осмотрел его со всех сторон, радуясь, как ребенок — новой игрушке, и, хотя при столь необъятной толщине никогда не смог бы его надеть, вывесил на почетном месте у себя в хижине, всячески демонстрируя свое удовольствие. Еще некоторое время прошло в рассказах о нашей стране и наших семьях, и наконец Толстопуз отпустил нас, ведь ему тяжело было долго стоять на ногах. Кабака и остальные проводили наш отряд к близлежащим хижинам и устроили на ночлег со всеми удобствами — мы давно привыкли жить в куда худших условиях. Негры принесли лепешек с разнообразными фруктами и закатили пиршество, оказывая нам почести и стараясь во всем угождать. Потом они удалились, чтобы мы могли отдохнуть.

По прошествии недели я собрался, захватив с собой местных проводников, идти дальше, в страну львов, где, по словам Кабаки, должен водиться и единорог, о котором я все время расспрашивал и которого он никогда не видел. Но тут одна за другой потянулись разные задержки, вынудившие нас больше года просидеть в той деревне. Конечно, это произошло совершенно вопреки моей воле, я-то только и мечтал выполнить поручение повелителя нашего короля и вернуться поскорее в Кастилию, однако обстоятельства сложились иначе. Наступила Пасха, но арбалетчики отмечали ее не как подобает христианам — исповедью, молитвами и постом, а ежедневной охотой, поглощением мяса и безудержным блудом с негритянками. Фрай Жорди приходил ко мне с увещеваниями: дескать, невоздержанность чревата ослаблением телесным, ибо, согласно медицинским трактатам, кто не в меру тешит плоть свою, теряет аппетит, а пьет, напротив, слишком много, так как распаляет в себе жажду, — словом, избыток резких движений ведет к истощению, а истощение и перенапряжение рука об руку ведут к разрушению организма… Однако ни я сам, ни тем более арбалетчики не внимали его мудрым наставлениям, вот и покарал нас Господь за нечестивые деяния наши. Кара пришла в виде нарывов, которые выскакивали по всему телу, наподобие оспы, раздувались и лопались, выпуская зловонный гной. В паху плоть разъедало так, что страждущий не мог ходить, не в силах был даже подняться на ноги, чтобы справить нужду, и такие же нарывы появлялись на затылке, и глаза слипались от гноя. Оказалось, туземцы с этой напастью знакомы, но они переносят ее рано на своем коротком веку, от нее умирает много детей. Из наших за два месяца скончались четырнадцать человек, в том числе лекарь Федерико Эстебан и послушник, помогавший фраю Жорди, после чего у меня осталось всего восемнадцать арбалетчиков. Андрес де Премио тоже заболел, но выжил. Фрай Жорди каждый день пробовал разные отвары, мази и примочки, но они совсем не действовали. Из объяснений монаха следовало, что здесь не растут нужные травы, их якобы можно найти только в некоторых областях Каталонии да еще в стране Прованс. Все это было весьма познавательно, но облегчения не приносило. Между тем вождь Толстопуз относился к нам с трогательной заботой, каждый день присылал еду из своих небогатых запасов и не скупился на прочие полезные вещи, столь необходимые в нашем положении, чем заслужил мою искреннюю благодарность. Чтобы не оставаться в долгу, я подарил ему трех верблюдов, на которых он давно заглядывался, а также лишние палатки и одежду, которые нам уже были без надобности и только мешали бы в путешествии. Когда настал праздник Всех Святых, я велел отслужить панихиду по нашим покойникам, и в последующие дни мы с похвальным рвением молились за каждого по очереди.

За год вынужденного пребывания в деревне кое-кто из наших научился худо-бедно изъясняться на местном наречии, тогда как нравы и обычаи туземцев не переставали нас удивлять. Свадьбы, например, праздновались так: несколько парней женятся сразу на нескольких девушках, то есть все они женятся между собой — словом, от кого потом рождаются дети, понять никак невозможно. Правда, некоторые младенцы появлялись на свет с довольно светлой кожей, и сразу было ясно, что тут постарались арбалетчики. Да и наша Инесилья родила в тот год от Андреса, но ее младенец умер несколько дней спустя.

Фрай Жорди тем временем очень подружился со старым Кабакой, они постоянно делились друг с другом познаниями в области всяких трав, зелий и заговоров. Вместе они уходили туда, где деревья образовывали некое подобие леса, собирать целебные листья и корешки. Я же завязал приятельские отношения с толстым вождем. Изо дня в день я навещал его и развлекал придворными церемониями, как принято у нас в Кастилии. Проверенный метод — любого монарха, будь он черный или белый, лесть услаждает и склоняет на твою сторону. Толстопуз всякий раз меня одаривал и без конца расспрашивал о звездах и о пустыне, о лодках и кораблях, плавающих по морю, коего он никогда не видел, о короле кастильском и о наших войнах с маврами. По мере своих возможностей я старался давать точные и обстоятельные ответы. Но пока я беседовал с ним, мысли мои устремлялись к его молодой жене Аскиа, чьи упругие груди и крутые бедра напрочь лишали меня рассудка. Развлекаясь в деревне с другими негритянками, я неизменно думал о ней, и даже во сне она мне не давала покоя. Правда, во сне, стоило мне лечь с ней, как она начинала уменьшаться, сначала становилась с ребенка, потом с тряпичную куклу, потом и вовсе таяла, исчезая из виду, и хотя я понимал, что это все не наяву, не проходило ощущение, будто кто-то меня высмеивает и наказывает за грех прелюбодеяния. Как бы там ни было, за этот год мы не раз встречались с ней в кустах, зарывшись поглубже в заросли папоротника чтобы выпустить на волю свою похоть. Она сама приходила ко мне — помимо плотского желания, в мои объятия ее влекло любопытство.