В поисках единорога: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Перед отъездом сеньор коннетабль подарил мне богато расшитый золотом колет и парадную одежду до полу из тончайшего синего бархата, отороченную прекрасным собольим мехом, а также дорогую черную фетровую шляпу и лиловую шапочку, чтобы надевать под нее, как заведено у благородных сеньоров. Графиня же, очень привязавшаяся к донье Хосефине, подарила ей роскошное нижнее платье, целиком покрытое бисерной вышивкой, и к нему — красное верхнее с пурпурной отделкой, и еще седельную подушку черного бархата в изящных золотых узорах. Да и всех остальных, кто отправился в земли мавров и чернокожих, мой господин осыпал дарами и милостями, чтобы ни один участник похода не чувствовал себя обделенным.

Итак, довольные, под нежные звуки свирели Федерико Эстебана, гармонично дополняемые флейтой Манолито де Вальядолида, мы шли по долине, прозванной долиной Забытой Башни. Манолито пребывал в куда более приятном расположении духа, чем прежде, и явно наслаждался совместным музицированием.

В обеденный час, когда солнце стояло в зените и пекло так беспощадно, словно задалось целью свести нас с ума, — особенно страдал от него бедный тучный фрай Жорди, — мы достигли поселения Фуэнте-дель-Рей и постучали в ворота замка, чтобы поприветствовать алькайда (которому мы подарили несколько мулов, груженных продовольствием и утварью, от имени господина коннетабля) и заодно перекусить. Алькайд, некий Педро Родригес, распорядился зарезать двух куриц и приготовить пир для важных гостей. Учитывая, что фрай Жорди, избалованный обильным угощением в замке коннетабля, изрядно проголодался, неудивительно, что мы расправились со скудным обедом, даже отдаленно не напоминавшим пир, в мгновение ока, из вежливости нахваливая кур архонской породы. Хозяин, взглянув на кучку обглоданных костей, вышел из положения с деревенской непосредственностью, велев слугам нажарить нам яиц с копченостями и салом и притащить побольше вина из близлежащей таверны, благодаря чему все и насытились, и воспряли духом. Чтобы возместить ущерб, нанесенный нашей прожорливостью, я дал прислуживавшей нам за столом жене алькайда несколько мараведи, а фрай Жорди записал ей хорошую молитву, помогающую от парши, для излечения недужного сына.

В итоге всем вышли и польза и удовольствие. Сердечно распрощавшись с хозяевами, мы отправились дальше. В источнике, по слухам целебном — говорят, его воды лечат несварение желудка, — мы напоили лошадей, а спустя некоторое время достигли местечка пой названием Сахарная Седловина. Там я купил кувшинчик меда, чтобы при случае преподнести донье Хосефине: как я заметил, она была большая лакомка и особенно любила сладости.

После дневного перехода, когда сгустились сумерки, мы остановились на ночлег в поселении, называемом Архонская Смоковница и принадлежащем ордену Калатрава. Квартирьер, к которому коннетабль заранее посылал гонца с письмом, был готов к нашему прибытию и предложил места на сеновале для солдат, конюхов и слуг, а для остальных — приличные комнаты в домиках неподалеку. Однако я не слишком доверял членам этого ордена и опасался, как бы их коварный магистр не подложил нам какую-нибудь свинью. Поэтому я подозвал Андреса де Премио и через него передал арбалетчикам приказ разбить палатки на некотором отдалении от упомянутого сеновала, якобы потому, что в такую прекрасную ночь грех не поспать на свежем воздухе. Вот мы и встали лагерем на окраине поселения, не теряя из виду дороги, и удвоили количество часовых на ночь. Несколько арбалетчиков ушли в Смоковницу за вином, и по возвращении я допросил их. Они рассказали, что один из прислужников магистра, кривой на правый глаз и без двух пальцев на руке, угостил их кувшином вина и все норовил выведать, кто мы такие и куда держим путь. И они ему честно сообщили, что знали: везем, дескать, нашу донью Хосефину выдавать замуж за мавританского князька, а он взамен обратится в веру Христа, от чего Католической Церкви выйдет немалая польза. Большего он от них не добился, так как касательно истинной нашей цели их не просвещали. Правда, из кое-каких оброненных ими замечаний и не раз доносившихся до меня обрывочных слухов я с уверенностью мог заключить, что арбалетчики строят догадки о совсем иной причине нашего таинственного похода — будто бы мы идем то ли охранять, то ли разрабатывать золотые копи в Африке, которыми владеет этот мавр, согласно некой договоренности между нашим королем и тамошним мавританским султаном, потому и путешествуем в такой тайне, с малым войском, и даже тащим за собой женщин для прикрытия. Я не собирался разубеждать их в этом, поскольку мне были безразличны их домыслы, — лишь бы никто не заподозрил и не пустил слух о единороге.

С наступлением рассвета мы сложили походные шатры, собрали свой скарб и двинулись вперед без каких-либо препятствий и особых приключений. Ближе к полудню крутая каменистая тропа привела нас на холм, с которого открывался вид на высокую горную цепь Сьерра-Морена. Издали горы казались синими с редкими вкраплениями серого. У их подножия, словно белая простыня, раскинутая под приветливым утренние солнцем, лежал Андухар — один из самых богатых, прекрасных и величественных городов в наших землях. И случилось так, что, когда мы приближались к городу, миновав старый мост через речку Саладо, навстречу нам вышла группа из четырех-пяти десятков публичных женщин, то есть блудниц, которые, услышав, что идут солдаты, бросили посетителей городских вертепов на полпути к удовольствию и поспешили на запах прибыли. Желая порадовать арбалетчиков, утомленных зноем и полуголодных из-за скаредности орденского квартирьера, я выделил им час свободного времени, и они тут же разбежались по окрестным кустам, дабы приветствовать подобающим образом столь удачно подоспевших жриц любви. Отовсюду слышались взрывы смеха и громкие песни. Фрай Жорди тем временем занимал беседой донью Хосефину, чтобы она, невинная девица, не заметила, что творится вокруг. А Федерико Эстебан в качестве скорее дружеской услуги, нежели лечения умащивал маслом стертое в кровь седалище Манолито де Вальядолиду. Последний ужасно страдал от верховой езды и постоянно жаловался, что не создан для такого способа передвижения и что терпит эти истязания исключительно из преданности королю, ради его блага и пользы, а также из душевной привязанности к моей особе. И я сам не знал, следует ли мне умиляться этим речам или беспокоиться.

Потом мы двинулись дальше и едва ступили на дорогу, ведущую мимо ветряных мельниц — до нас уже доносился аромат свежего тростника, растущего по бегам шумного Гвадалквивира, — как столкнулись с пышной кавалькадой. Возглавлял ее сам алькайд Андухара Педро де Эскавиас, давний друг и почитатель моего господина коннетабля. Я хорошо его знал. Мы были несказанно рады встрече, долго обнимались и обменивались новостями об общих знакомых, подарками и добрыми пожеланиями. Затем из города пришли мулы, навьюченные корзинами со свежевыпеченным хлебом — от одного запаха его румяной корочки текли слюнки. Я велел щедро наделить хлебом солдат, слуг и конюхов, чем привел их в должный восторг. Педро де Эскавиас настаивал, чтобы мы завернули в город отпраздновать встречу и отдохнуть, но я, рассыпавшись в извинениях, отказался, так как солнце стояло высоко и мы могли еще одолеть изрядный отрезок пути. Тогда великодушный дон Педро решил нас проводить и ехал с нами довольно долго, до поворота на Мармолехо, исполняя по дороге гимн собственного сочинения, сложенный им прямо на ходу и рыцарски восхваляющий красоту доньи Хосефины. Она по такому случаю открыла лицо и, мило краснея, принимала стихотворное подношение с нескрываемым удовольствием. Манолито де вальядолид и лекарь Федерико подыгрывали дону Педро на рожке и виуэле, так что получилось целое представление, весьма приятное и занимательное.

Развлекаясь подобным образом, весь остаток дня мы провели в приподнятом настроении. Арбалетчики распевали похабные солдатские куплеты, хулящие мужское достояние нашего короля, и прочие непристойные песенки, коими марать бумагу мне не позволяет стыдливость. Мы и не заметили, как наступил вечер, и уже в темноте достигли окруженного деревнями замка под названием Вилья-дель-Рио. Там я предъявил королевскую пропускную грамоту, и нам тотчас же дали кров, и дрова для очага, и ячмень для коней и мулов.

Через два дня, не отмеченных никакими происшествиями, мы вошли в Кордову, город аристократов и мыслителей, в котором я никогда раньше не бывал. На ночлег мы остановились в монастыре Святого Рафаэля, где настоятелем служил родной брат канцлера, уже осведомленный о нашем приезде. Он принял нас с королевскими почестями и лично проследил, чтобы мы ни в чем не испытывали недостатка. Нас устроили в удобных покоях, затем накормили прекрасным ужином из всевозможных сортов рыбы, фруктов и вин; животным же досталось вдоволь сена и ячменя. Стоит ли говорить, что все мы остались сыты и очень довольны…

После еды мы посетили городской собор мавританской постройки, служивший некогда мечетью, и зрелище это потрясло нас до глубины души. Размере храма превосходили человеческое воображение, уходящие ввысь своды поддерживались бесконечными рядами колонн. Мраморные резные панели и многоцветные мозаики играли сочетаниями сочных красок, и казалось, будто мы находимся в пальмовой роще в предзакатный час, когда последние лучи солнца заливают багрянцем край небосвода. Такое впечатление производил свет, проникающий в собор через разноцветные витражи в окнах.

Когда занялся новый день, фрай Жорди под безупречный аккомпанемент Манолито и Федерико Эстебана отслужил мессу, которую все мы выслушали с величайшим благоговением. Потом мы нагрузили мулов, прихватив с собой в дорогу солидный запас хлеба, только что покинувшего печи, и отправились дальше, по направлению к Севилье. Надо сказать, что дорога на Севилью построена и вымощена маврами, то есть очень хороша и удобна для путников, к тому же кое-где она проходит вдоль берегов спокойного в этих местах Гвадалквивира. Неудивительно, что передвижение по ней обернулось сплошным удовольствием.

Так день за днем мы приближались к Севилье, откуда, согласно предписанному маршруту, должны были отправиться в мавританские земли. Я вез с собой письма короля, канцлера и коннетабля Кастильского и своевременно передавал их тем, кому они предназначались. А в тех местах, куда писем не было, я показывал королевскую пропускную грамоту с красной тесьмой и сургучной печатью, и в мгновение ока перед нами расступалась охрана, распахивались ворота и склонялись головы. Глядя на это, я все тверже убеждался в грядущем успехе, уже чувствовал себя достойным высочайшего монаршего доверия и не приписывал более своего назначения ни капризу Фортуны, ни замыслу Провидения. Впрочем, как и почему эти две силы распоряжаются человеческими судьбами, никому доподлинно не известно.

Некоторое время не происходило ничего такого, что стоило бы здесь описывать, разве что неугомонный Педро Мартинес из Паленсии по кличке Резаный иной раз мутил воду, чем весьма меня раздражал. Однако, заметив, что многие арбалетчики считают его за вожака и слушаются охотнее, чем сержанта Андреса де Премио, я не спешил его строго наказывать, но вместо этого пытался улестить, умаслить и перетянуть на свою сторону. Себе же на беду, как показали дальнейшие события. Резаный вечно всем был недоволен, на все жаловался, а его приспешники с готовностью развешивали уши, поддаваясь его влиянию.

Любовь к донье Хосефине кружила мне голову, и я не упускал случая побыть рядом с ней. Теперь, по прошествии стольких дней, мы даже иногда вступали в разговоры, пусть и не наедине, а неизменно в присутствии фрая Жорди или ее служанок. Я разрывался от желания не оставлять ее ни на минуту круглые сутки, однако позволить себе мог лишь скромное удовольствие совместной трапезы или краткой беседы во время привала. Зато в моей власти было следить за тем, что подают ей к столу, куда ставят ее шатер или навес от солнца, как убирают отведенную ей комнату, — и я на жалел сил, стараясь, чтобы моей донье Хосефине доставалось все самое лучшее. Моя сердечная склонность не укрылась от фрая Жорди, но он воздерживался от каких-либо замечаний, только смотрел с улыбкой то на меня, то на нее и качал головой, будто говоря: „Что тут поделаешь? Такова жизнь“.

И вот однажды, когда мы остановились на ночлег в Эсихе после утомительного жаркого дня, я пошел мыться в мавританские бани, после чего вернулся во дворец графа де Паредес, где нас любезно принимал двоюродный брат магистра ордена Сантьяго. В своей комнате я закрыл окно, чтобы не проникал зной снаружи, и при тусклом свете масляной лампадки, стоящей в стенной нише, начал раздеваться. И вдруг в дверь проскользнула укутанная вуалью тень, почти невидимая в полумраке, в чьих очертаниях я тем не менее угадал прелестные формы Инесильи. Первым делом она подошла к лампадке и потушила ее, затем, когда воцарилась полная тьма, ощупью направилась ко мне, протянув руки. Я обнял и поцеловал ее и посетовал: мол, я постоянно вижу ее с Андресом де Премио и давно утратил надежду, что она снова придет ко мне. Но она, как и в прошлый раз, приложила пальчик к моим губам и молча, но очень ласково подтолкнула меня к кровати. Кровать была хорошая, настоящая, с матрацем и простынями, так что мы удобно расположились на ней и предались тем же усладам, что и раньше, о коих я и сейчас не стану распространяться. Ведь о том, чего требует человеческая природа, человеческие же порядочность и скромность запрещают упоминать вслух или на бумаге.

Так проходил день за днем, и наконец мы достигли окрестностей Севильи. Вдали замаячили мрачные крепостные стены, опоясавшие город, а над ними, словно птичья стая, — россыпь выбеленных плоских крыш, верхушки пальм и кипарисов в садах, кажущихся с такого расстояния игрушечными, и посреди всего этого — устремленный ввысь перст башни, бывшая жемчужина мавританской короны, ныне сияющая в короне испанской. Над городом раскинулись зеленые сады Альхарафе, чьи плодородные земли в изобилии дают сочные апельсины и превосходное оливковое масло. А еще выше, над Альхарафе, — синее небо, чище которого нет на белом свете, расчерченное крыльями лихих коршунов и юрких ласточек. Мне не терпелось посетить Севилью, ведь я никогда раньше не был в столь великом и славном городе, однако я взял себя в руки и перво-наперво занялся делом: мне предстояло устроить свой отряд на постой. Мы нашли приют в Белой Башне — так здесь прозвали владения герцогов де Камараса, — где нам отвели удобные места для ночлега и щедро снабдили всем необходимым: хлебом и вяленым мясом, свежим сеном и ячменем, дровами и прочим. Так приказал в письме король.

Владения эти находились на расстоянии лиги от Севильи. Такова была воля королевского канцлера: он велел нам обосноваться там и не показываться всем отрядом в Севилье, пока в порт не войдет корабль, на котором мы поплывем к африканскому берегу. На следующий день мы с фраем Жорди и его помощником отправились в город в сопровождении герцогского слуги. Он привел нас во дворец, расположенный неподалеку от собора, где жил генуэзский купец Франческо Фоскари, банкир короля и близкий друг его светлости, взявший на себя все расходы и хлопоты по переправлению нашей экспедиции в Африку.

Франческо Фоскари принял нас в огромном зале, где его писари и счетоводы не покладая рук записывали в переплетенные в пергамент книги сведения о грузах гвоздики и корицы, золотых изделий, орехов, благовоний и прочих товаров, какими торговал генуэзец. Сам Фоскари выглядел лет на шестьдесят — орлиный профиль, по-обезьяньи торчащие уши, тощий и росту низенького. Последнее обстоятельство вынуждало его носить туфли на двойной подошве и на флорентийском каблуке, дабы смотреться повыше. Я к тому же заметил, что помощники и слуги старались не подходить к нему близко, а с каждым шагом в его сторону чуть-чуть пригибались, чтобы не слишком над ним возвышаться. Как только я это понял, поневоле и сам немного опустил голову и ссутулил спину, будто находился в помещении с низким потолком, и сохранял сию смиренную позу на протяжении всей аудиенции.

Узнав, кто мы такие, Фоскари проявил радушие и любезность. Он пригласил нас во внутренний дворик, украшенный растениями в кадках, с фонтанчиком посередине, на римский манер, и скрипучими плетеными скамьями — на них мы и уселись. Затем хлопнул в ладоши, и тут же появились служанки, которым он велел подать ледяной шербет — восхитительное угощение, достойное кардинальского стола. Задав несколько вопросов о пройденном нами пути и о наших родных городах, как мне показалось, скорее из вежливости, нежели из искреннего любопытства — подобные беседы ведет любой странник со случайными попутчиками на постоялом дворе, — Фоскари погрузился в задумчивое молчание, отпил из своего кубка и вдруг без лишних церемоний завел речь о главном.

— Найти единорога — задача не из легких, — сказал он. — Мой человек в Сафи, исключительно надежный, который, кстати, уже готовится к вашему прибытию, сообщил мне, что в стране мавров этот зверь не водится, а значит, вам придется отправиться за ним в земли чернокожих. Сделать это можно двумя способами: либо морем, следуя курсом португальских кораблей, тайно бороздящих те широты, либо сушей, через песчаную пустыню. Обе дороги скверные, но морская — большее из двух зол, потому что португальцы ни одно судно не пропускают за Острова Блаженных[11], и если они застигнут вас ниже, то захватят ваш корабль и пустят его ко дну, а вас возьмут в плен или сделают еще что похуже. Знал я несколько человек, которые пытались осуществить подобное, будучи убеждены, что, обогнув Африку, можно морем добраться до богатой Индии. Все их корабли бесследно исчезли вместе с командой. Море вычеркиваем, остается путь через пустыню. И его не многие христиане одолели, но по крайней мере известно, что по другую сторону пустыни находятся земли негров, где, как говорят, есть полноводные реки и высокие деревья и полно крупных зверей. Там обитают львы, слоны, обезьяны и единороги, однако последние особенно упорно избегают человека и прячутся в чаще бескрайних дремучих лесов, кишащих страшными летучими змеями. Там-то и следует искать единорога, если он вам так нужен. Я помогу вам добраться до края пустыни, но не дальше. Так я сказал и королю, когда мы виделись на день святого Михаила, и он согласился. Остальное в ваших руках.

Об этом и о многом другом мессер Франческо говорил прямо и с полной откровенностью, доводя до моего сознания всю сложность нашей миссии и несколько умеряя мое самодовольство, вызванное высочайшим королевским доверием. Под влиянием минутной слабости мелькнула даже в голове моей мысль, что выбрали меня именно по причине моей наивности и неосведомленности, а вовсе не за доблесть и усердие, как я полагал вначале. Впрочем, я благоразумно оставил ее при себе, чтобы не пошли слухи, будто командир малодушно празднует труса аккурат накануне отъезда, каковой намечался через двадцать дней, когда ожидалось прибытие африканского корабля, ежемесячно курсирующего между Сафи и Севильей. На самом деле кораблей было два, они одинаково назывались и одинаково выглядели. Чтобы не терять времени даром, они плыли одновременно, один туда, другой сюда, пересекаясь в открытом море. Уходящий из Севильи корабль вез пшеницу, вино, утварь, каталонские ткани и всякие безделушки, а возвращающийся — медь, индиго, кожу, пряности, каучук, камедь и золото.

Мессер Франческо Фоскари учтиво проводил нас до самой двери и попросил не пускать арбалетчиков в город иначе как по очереди, группами не более пяти человек, дабы не привлекать лишний раз внимание городского совета, хотя тот уже осведомлен об отплытии некой королевской экспедиции. Кроме того, он пригласил нас через два дня, в воскресенье, отобедать с его семьей, что мы сочли величайшей честью для себя. Я поцеловал ему руку на прощание, и он вернулся к своим счетам и торговым сделкам.

Когда настало воскресенье, я облачился в лучшие одежды, что имел с собой, подаренные моим господином коннетаблем, расшитые золотом и отороченные соболем. Донья Хосефина надела зеленое нижнее платье из тонкой парчи и черное верхнее, камчатное, а к нему — прелестный головной убор, сшитый по новой моде, подчеркивающий ее непринужденную грацию и весьма приятный для глаз. Манолито де Вальядолид вырядился в узкий черный колет, ярко-красный короткий плащ, богато отороченный куницей, шляпу набекрень и чулки по французской моде; пудры и благовоний на нем было куда больше, чем подобает мужчине. Для фрая Жорди из Монсеррата наша хозяйка донья Хоакина выкроила и весьма искусно сшила новую рясу из добротной ткани, купленной в Эсихе. Так, небольшой, но пышной процессией мы въехали в Севилью через ворота, называемые Пуэрта-де-ла-Макарена, и направились по главной улице к собору, туда, где возвышалась знаменитая башня. Горожане не расступались перед нами, не высовывались из окон поглазеть на нас и вообще, против моих ожиданий, почти нас не замечали. Только две-три женщины обернулись, отпуская шуточку по поводу чрезмерного благоухания, исходящего от Манолито, но, хотя слова их ничем не напоминали похвалу и отнюдь не ласкали слух, мы прикинулись глухими, решив не затевать пустых ссор в столь знаменательный день, когда мессер Франческо будет великодушно принимать нас как равных.

Наконец мы добрались до дворца, и навстречу нам вышли слуги в ливреях генуэзца, голубых (цвет моря) с золотом (цвет торговли). Они приняли поводья у дам и фрая Жорди, которого в новом одеянии, наверное, приняли за архиепископа, помогли им спешиться и увели наших лошадей в конюшню. Тем временем открылась парадная дверь. Мессер Франческо встречал нас с распростертыми объятиями и сияющей улыбкой. Вслед за ним вышли его супруга, дородная краснощекая матрона, на голову выше мужа и раза в три объемистее, четыре красавца сына и две дочки, не сказать чтоб хорошенькие. Все они были разодеты в парчу и меха, увешаны золотыми цепями и драгоценностями, подчеркивая тем самым, как они польщены нашим посещением, отчего я даже слегка оробел. Правда, позже мне стало казаться, что девицы смотрели на нас так, как смотрят обычно на тех, кто уходит навсегда и без надежды на возвращение, — то ли это выпитое вино настроило меня на меланхолический лад, то ли прорезалась острая наблюдательность человека, познающего, пусть слишком поздно и себе же на беду, потемки чужой души.

Пока готовился обед, мессер Франческо провел нас по всем закоулкам своего дворца, превосходящего роскошью даже королевский алькасар. Мне еще не доводилось видеть столь богатых жилищ. Когда под звон бронзовых колокольчиков перед нами открылись очередные двери, мы очутились в другом внутреннем дворике, куда более уединенном, чем тот, с плетеными креслами, где мы сидели в первый день. Этот дворик был украшен мастерски выполненными картинами, большими гобеленами, серебряной утварью, по потолку окружавшей его галереи вилась арабская лепнина. Посередине раскинулся маленький пруд с постаментом, высеченным из цельного куска белого мрамора, привезенного из Италии, как объяснил нам гостеприимный хозяин. Барельеф на постаменте очень жизненно изображал подвиги божественного Геркулеса. Надо было видеть, как растрогался Манолито, восхищенный такой красотой, как нежно провел он кончиками пальцев от обнаженного плеча Геркулеса вниз к изгибу ягодиц, отчего фрай Жорди слегка поперхнулся и послал мне едва заметную заговорщицкую ухмылку. Из дворика на второй этаж вела изумительная беломраморная лестница, очень широкая; каждую ступень ее украшали валенсийские вазы, меж ними попадались и китайские, тончайшей работы, изящно расписанные павлинами, такими яркими и сверкающими, что глаз не отвести, а также драконами, изрыгающими языки пламени, — казалось, будто они взаправду вот-вот сожгут парчу и бархат, шелка и ленты, струящиеся вокруг.

Не буду останавливаться ни на мозаиках и резной мебели, ни на золотой посуде и приборах, не стану рассказывать ни о легионе слуг, подававших на стол, ни о редкостных и превосходных кушаньях, которыми потчевал нас мессер Франческо, ни о тонких экзотических винах многолетней выдержки, которые мы пили из цветных хрустальных бокалов, изукрашенных затейливой резьбой. Скажу только, что доселе и представить себе не мог жизни в таком довольстве и великолепии, а также что в тот день беззаботного счастья наша удача стояла в зените — впереди нас ждал путь труда и скорби, неизбежный удел рода человеческого.

Глава шестая

Дни и ночи проходили в ожидании корабля. Чтобы арбалетчики и челядь не затевали со скуки свар и потасовок, я почти каждый день вывешивал во дворе кольцо и устраивал состязания по метанию копья. Кто попадал в кольцо, получал приз — четыре вары[12] шелка на колет или их стоимость деньгами, что позволяло победителям биться об заклад или спускать добытое в кости; таким образом удачливые наживались за счет менее везучих, время текло незаметно и не происходило никаких событий, достойных описания.

Наступил день отплытия. Еще до рассвета мы позавтракали, покинули Белую Башню и обогнули Севилью вдоль крепостных стен, не заходя в город, — все равно в столь ранний час ворота еще не открылись. Нам нужны были те, что зовутся Бибарахель и смотрят прямо на реку; рядом расположен мощный форт с тем же названием. Там мы спустились на песчаный берег и онемели от восхищения, разглядывая мачты, реи и такелаж на кораблях всевозможных форм и размеров, стоящих на якоре. По пути мы миновали крытые склады, где купцы хранят свои ценные грузы, привезенный из Африки и других стран, как христианских, так и прочих, или же готовые к отправке. Повсюду в строгом порядке, на удивление аккуратно уложенные и расставленные, покоились тюки и амфоры под надзором бдительных стражников. Последние, каждый в ливрее свего хозяина, полудремали, опираясь на копья, однако один глаз держали открытым, а руку — на рукояти палицы, чтобы при необходимости броситься на защиту вверенного им добра.

Дорогу нам указывал слуга, отправленный с нами мессером Франческо. Следуя за ним, мы добрались до корабля, превосходящего размером остальные, — такой кой корабль называется каррака. Судно стояло у пристани неподалеку от восьмигранной башни, именуемой Золотой, и его мачты соперничали с этой башней высотою. Капитан уже ждал нас, торопясь окончить погрузку и выйти в море, пока отлив не набрал силу. На пристань были перекинуты сходни, удобные для погрузки животных. На борт мы поднялись вполне благополучно — разве что один мул, испугавшись, свалился в воду, и матросам пришлось вытаскивать его на канатах — и без суеты расположились на корабле, который изнутри казался еще больше, чем снаружи, благодаря множеству разнообразных отсеков, каморок и закоулков. Арбалетчикам и слугам предстояло ехать в обществе балласта, то есть мешков с мелким песком, хранящихся в трюме. Служащий Фоскари, ответственный за сопровождение груза, строго-настрого предупредил, что каждая амфора с вином учтена и запечатана и по прибытии все они будут пересчитаны заново, так что если хоть одна исчезнет, с виновных взыщут трехмесячное жалованье, чтоб впредь неповадно было. Все приняли это к сведению, и никто не осмелился перечить, кроме смутьяна Педро из Паленсии, как обычно недовольного и не упускающего случая высказаться.

[11] Местоположением этого мифологического эквивалента рая часто назывались Канарские острова.

[12] Вара — кастильская мера длины, равна приблизительно 84 см.