В поисках единорога: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По дороге фрай Жорди несколько раз терялся, слишком увлекшись изучением редких трав и цветов, которые обнаруживались тут и там по мере нашего восхождения. Удивительное дело: иную лужайку цветы усеивали так густо, что казалось, будто это не творение природы, а вышивка на пяльцах знатной дамы. Но, с другой стороны, попадались нам и опасные змеи, жуткие на вид и толщиной с мужскую ногу. Одну такую тварь негры убили своими дротиками, освежевали и приготовили. Змеиное мясо оказалось белым и пресным, по вкусу неотличимым от рыбы.

В течение месяца мы блуждали по горам, ведя довольно приятную жизнь, невзирая на все трудности, поскольку дичь водилась здесь в изобилии, свежий воздух благоприятно сказывался на здоровье, а родники давали восхитительную воду, холодную и кристально чистую. Наконец глазам нашим открылось громадное ущелье, густо поросшее лесом. Противоположный его край уходил за пределы видимости, теряясь в облаках непроницаемого тумана. Еще через несколько дней пути мы вошли в эти облака и выяснили, что состоят они вовсе не из тумана, а из мельчайших капель воды. Широкая река тяжелым потоком низвергалась с вершины горы в ущелье и, разбиваясь об острые камни внизу, превращалась в подобие водяной дымки, которая, снова поднимаясь вверх, заполняла все окружающее пространство, мешала обзору и не давала вздохнуть как следует. Вот уж действительно чудо, какого вовек не видели глаза человеческие, вот что бесспорно заслуживает описания в трактатах мудрецов. Однако же единорога там не было, как не было и никаких других животных, потому что немыслимо обитать в таком оглушительном грохоте и в такой влажности, если только ты не рыба. После долгих поисков мы окончательно растерялись, не зная, что предпринять дальше. Решили уйти от водопада и обследовать близлежащие ущелья — вдруг единорог все-таки живет где-нибудь по соседству. Этим и занимались, пока не настало Рождество Христово, которое мы справили чин чином в горной долине. Негры построили два просторных шалаша, один для себя, другой для арбалетчиков, мы благоговейно выслушали мессу — Черный Мануэль тоже — и причастились, а потом ели мясо, и пели гимны Святой Деве, и, пускай с единорогом ничего путного и не вышло, радовались тому, что мы вместе и живы-здоровы. Только Андрес де Премио ходил грустный в те дни, тоскуя по Инесилье, оставшейся на сносях среди чужих людей. Мы подбадривали его, уверяя, что по возвращении она встретит его веселая и отдохнувшая, с маленьким Андресильо на руках.

После окончания рождественских праздников, в одиннадцатый день января, мы договорились вернуться в деревню и выяснить, где еще можно поискать единорога. И двинулись в обратный путь, отыскав удобный пологий спуск. Вечер третьего дня застал нас в обширной долине, где и решено было заночевать. Несколько человек отправились подстрелить что-нибудь на ужин — благо, судя по некоторым признакам, здесь паслись олени, — а Паликес с группой негров пошел за хворостом. Я же остался с вещами и распоряжался устройством лагеря, как вдруг со всех ног ко мне примчался один из бандб. Размахивая руками, он сообщил, что на Паликеса напал дикий зверь. Мы с фраем Жорди, прихватив сумку с мазями и повязками, побежали за ним. Под сенью деревьев негры столпились над окровавленным, изувеченным телом Паликеса, и стоило нам подойти поближе, как стало ясно: ему уже ничем не поможешь. У него была разорвана вся грудь, пульсировали обнажившиеся внутренности, одна рука почти отделена от плеча, пальцы искусаны в кровавое месиво. На редкость смуглое лицо Паликеса теперь казалось белее мела. Наклонившись над ним, фрай Жорди перекрестил его и соборовал, но исповедовать отказался, потому что умирающий никого не узнавал и, хотя лежал с открытыми глазами и еще чуть-чуть дышал, рассудок явно покинул его. Очень скоро голова его откинулась, глаза остекленели и он скончался. От удара о землю отлетела в сторону засаленная зеленая шапочка, которую Паликес никогда не снимал с лысины, даже во время купания. Черный Мануэль поднял ее и почтительно надел на макушку покойному. Потом подоспели и все остальные. Несколько негров, из наших, при помощи камней и палок очень ловко вырыли глубокую могилу, изголовьем на восток — Черный Мануэль успел просветить их насчет наших обычаев. Хороня бедолагу Паликеса, мы безутешно плакали, словно потеряли брата или сына. Охваченные горем, мы и не вспомнили о том, что так или иначе всем нам — и королю, и Папе Римскому, и сапожнику — суждено переплыть реку смерти.

Это несчастье и стало единственным достойным упоминания результатом нашего похода в горы. Подавленные и присмиревшие, усталые и истощенные, вернулись мы в деревню. Дорога заняла всего месяц, так как спуск оказался куда легче подъема.

Глава четырнадцатая

Спустились мы с гор на равнину, но, как выяснилось, только для того, чтобы печаль сменилась ужасом. Разочарование от того, что нам не удалось найти единорога, не шло ни в какое сравнение с тем, что ждало нас впереди.

Когда мы добрались до окрестностей поселения бандб, немногочисленные негры, работавшие в поле, не бросились к нам с радостными приветствиями, как мы ожидали, а, наоборот, спешно похватали свои орудия труда и побежали в лес. Тут мы призадумались и даже испугались: похоже было, что за время нашего отсутствия произошли какие-то перемены. Андреса уже терзало подозрение, что его надежды найти Инесилью счастливой и здоровой матерью пошли прахом. Он молча ускорил шаг и замкнулся в себе, будто мы ему чужие. Поднявшись на холм у реки, откуда уже виднелась деревня, мы разглядели на своем берегу черное поле выжженной земли. Наши хижины сгорели. Я подумал было, что пожар и есть та причина, по которой местные столь явно нас опасаются, и почти обрадовался — ведь таким образом у меня появлялся удобный повод не тратить здесь больше времени понапрасну, но, забрав Инесилью, продолжить путь на юг в поисках удачи, то бишь единорога.

Но, миновав пожарище, перебравшись через реку и войдя в поселение бандб, мы обнаружили, что здесь нет людей, хотя хижины стоят целые и невредимые. Из одной выглянул трясущийся от страха старик с поникшей головой, точно носитель дурных вестей. От него мы узнали, что все остальные сбежали, боясь, что мы сурово накажем их за гибель наших домов и пропажу Инесильи. Он рассказал, что через два месяца после того, как мы отправились за единорогом, нагрянули мангбету с несметным войском — до них дошли слухи о нашем уходе. Они сожгли наши жилища, захватили в плен Инесилью и убили нескольких человек, пытавшихся им помешать. А сын у Инесильи родился, но мертвый — старик показал нам его могилку, отмеченную деревянным крестом. Затем я отправил его в лес, наказав передать соплеменникам, чтобы возвращались домой, так как мы на них зла не держим.

Весь вечер бандб робко стягивались в свою деревню и тут же прятались в хижинах, не желая с нами разговаривать. Но с ними не пришли ни женщины арбалетчиков, ни Гела, которую мне не терпелось увидеть — я хотел узнать о случившемся от нее, уверенный, что уж она-то не станет меня обманывать. Поздним вечером вернулся Караманса с братьями, и я спросил отца Гелы, где она, а тот вместо ответа притащил мне львиную гриву и плащ. Гела, сказал он, продана другому мужчине, из очень далекой деревни, поэтому он возвращает мне выкуп, чтобы мы разошлись миром. Этого я вынести не смог, терпение мое иссякло. Некоторое время я тупо смотрел на паршивую гриву и старый, заляпанный грязью плащ, которые он мне протягивал, потом подошел к нему и процедил сквозь стиснутые зубы, не скрывая пылающего во мне гнева: „Сейчас же отправь гонца в лес, и чтоб Гела была здесь до рассвета. Если она не придет, тебе конец“. После чего приказал арбалетчикам занять три ближайшие к реке хижины и расположиться там на ночь. Отца Гелы и Карамансу я забрал с собой и посадил под стражу. Так мы и провели эту бесконечную ночь. Я до рассвета не сомкнул глаз, гадая, что еще принесет завтрашний день.

Наутро явились те, кого посылали за Гелой. И она пришла тоже, с младенцем на руках. Едва завидев меня, она бросилась мне на шею, рыдая от счастья, и долго разглядывала мое лицо, гладила щеки, волосы, бороду, не говоря ни слова и не переставая плакать. Потом показала мне ребенка, объяснив, что он от меня и что она хочет, чтобы фрай Жорди его крестил и назвал Хуаном. Я заметил, что малыш красивый, слишком светлокожий для негра и сложен хорошо, но ничуть ему не обрадовался, а, напротив, расстроился, на него глядя, и, хотя это был мой первенец, не пожелал ни подходить к нему, ни тем более брать на руки. Впоследствии я не раз задумывался над поступками, совершенными мною в тот день, однако так и не разобрался: то ли я шел на них сознательно, то ли под влиянием того таинственного инстинкта, которым руководствуются в своих действиях животные. Словом, к младенцу я даже не прикоснулся и не разрешил его крестить и давать ему христианское имя. Ведь взять его с собой, учитывая тяготы предстоящего путешествия, я не мог, а кроме того, не хотел, чтобы что-либо привязывало меня к этим местам, ибо долг призывал как можно скорее устремиться на поиски единорога. Мне пришло в голову, что, если б Гела не побывала вновь в моих объятиях, уйти было бы куда легче. Уж лучше бы я утешался счастливыми воспоминаниями, чем лицезрел ее теперь с моим сыном на руках. И тут такая тоска меня одолела, а за нею в душу прокрались обида и ярость, и заявил я, что желаю поразмыслить в уединении. Все поспешили убраться с моих глаз — Гела уходила, дрожа от страха и задыхаясь от слез, словно никак не могла меня понять.

Спустя какое-то время я послал за ее отцом и сказал ему, что не хочу больше видеть ни его дочь, ни ребенка, а плащ и львиную гриву он может оставить себе. Он бросился ниц, обнял мои колени, а потом тщетно силился поднять свою грузную тушу, и я помог ему встать, уже без всякой злости.

После этого пришел Андрес де Премио, который между тем успел подвергнуть пыткам нескольких местных, и сообщил, что теперь нам доподлинно известно: насчет нападения мангбету все ложь и выдумки. На самом же деле случилось другое. Как только мы ушли в горы, Караманса сговорился с мангбету, опасаясь, как бы белые кузнецы — теперь нас так все величали — не захватили власть над его землей. Залогом их союза послужила Инесилья, ее отдали одному из вождей мангбету, а звали того вождя Ногоро.

Выяснив это, я велел Вильяльфанье трубить общий сбор. Все негры высыпали на площадь, кроме трусов, чересчур боявшихся за свою жизнь. Но остальные вышли вместе с женщинами, в том числе и братья Карамансы. По моему приказу Карамансу выволокли на середину площади, и я объявил, что против нас совершено неслыханное предательство, не говоря уже о том, какая подлость — отдать Инесилью врагу, тогда как мы столько для них сделали и стольким ради них пожертвовали. Поскольку справедливость требует наказывать подобные злодеяния смертью, я распорядился братьям вождя перерезать горло, а самого его сжечь на костре, для которого его же подданные быстренько собрали дров. Караманса принял казнь с мужеством, какого никто от него не ожидал: ни единый стон не слетел с его губ, пока огонь лизал его кожу и пожирал тучную плоть. Сопровождаемые сильным запахом горелого мяса, мы в полном унынии вернулись на свою стоянку. Кое-кто смахивал слезу, а Андрес де Премио замкнулся в зловещем молчании.

День закончился, сгустилась тьма, и мы провели эту ночь без сна, начеку, опасаясь еще какой-нибудь пакости со стороны туземцев. В глубине души мне хотелось снова послать за Гелой и забрать ее с собой, но приходилось напоминать себе, что командиру не подобает печься о собственных нуждах и желаниях. Прежде всего я обязан заботиться о своих солдатах — таков мой долг перед королем. И было мне ясно, что действовать честному капитану теперь следует так: на рассвете уйти отсюда, разыскать мангбету, вызволить из плена Инесилью и двигаться дальше на юг, пока Господу не будет угодно послать нам единорога. И если до сих пор нас преследовал злой рок, так это в наказание за бесчисленные грехи наши. Поэтому я решил, что отныне и впредь мы не станем заводить соседских отношений с неграми, а будем неуклонно продвигаться вперед во исполнение воли Энрике Кастильского.

Наутро, едва занялась заря, я созвал своих людей, и мы собрались в путь. Деревня за ночь опустела — жители разбежались, и из негров остались только те, что пришли сюда с нами. Впрочем, и среди них кое-кого недоставало. Несколько человек нашли себе местных жен и предпочли поселиться с ними, вместо того чтобы следовать за нами. Об этом поведали их товарищи, сохранившие нам верность. Тогда я вывел всех на середину площади, где валялись обглоданные псами кости сгоревшего Карамансы, и произнес гневную речь. Все наши беды, сказал я, происходят от того, что мы не выполняем как должно повеление нашего короля — нашли удобное место и два года прохлаждались, предаваясь блуду с негритянками, пороку и безделью. Солдаты слушали меня, опустив глаза, и никто не смел возразить. Затем я изложил наши дальнейшие действия: идти в земли мангбету, вызволить Инесилью и продолжать поиски единорога, более не позволяя себе где-либо задерживаться. С этим все единодушно согласились. Потом мы прошлись по деревне и обыскали жилища, но ничего полезного в них не нашли — зерно, муку и скот туземцы прихватили с собой, так что я распорядился поджечь все хижины и устроить великий пожар. Пусть бандб с трепетом вспоминают тех, кто честно сражался на их стороне и кого они в благодарность за это предали. Так и вышло, что ограбить мы их не ограбили, зато предали огню всю округу, включая поля, и, когда мы уходили, позади нас не было видно ни земли, ни неба за бушующим пламенем и клубами дыма.

Спустившись вниз по реке, мы достигли того места, где я наслаждался купанием с Гелой. Пропустив всех вперед, я ненадолго отстал, чтобы в одиночестве полюбоваться напоследок этим мирным уголком, хранящим счастливые воспоминания. Тут шепнула мне совесть, что слишком легко я расстался с Гелой и нашим сыном. Но что сделано, то сделано, и я не хотел больше об этом думать. И ушел догонять остальных, вопреки велению сердца ни разу не оглянувшись.

Через две недели похода, накануне святого Михаила, мы вышли к просторной, покрытой буйной зеленью долине, где обитали несколько племен мангбету. Заметив часовых, наблюдавших за нами издалека, я послал чернокожих гонцов из своего отряда с сообщением, что мы пришли с миром, а не с войной, и всего лишь проходим мимо, направляясь в другие края, однако, прежде чем уйти, хотим поговорить с вождями мангбету. Два дня мы провели начеку, дабы коварные враги не застали нас врасплох, но наконец пришел ответ от местного вождя по имени Боро-Боро. Он приходился сыном одному из погибших от наших рук в прошлогоднем сражении. Передал его слова тщедушный сухонький старичок, завернутый в ткань с нарисованной львиной мордой, означавшей, что в молодости он был могучим воином. Он подошел ко мне и на своем языке, который я уже худо-бедно научился понимать (бандб говорили на нем же), изрек:

— Приветствую великого и могучего белого кузнеца. Я — голос вождя Боро-Боро, сына бога Анаки. Вождь велел передать: если ты не хочешь войны, ему она не нужна тем более. Он даст вам муки и сала, чтобы вы побыстрее покинули его земли.

Я хотел было ответить на это, что, дескать, не нужно мне ни муки, ни сала, отдайте только Инесилью, но вовремя спохватился и сказал:

— Великий белый кузнец обойдет вас стороной, как вы просите, но сначала, помимо муки и сала, вы должны отдать нам белую женщину Инесилью. Без нее мы отсюда не уйдем, и будет вам война без пощады.

Негры обещали вернуться с ответом через девять дней, так как Боро-Боро сейчас находился далеко от нас. Поскольку место было неплохое, я приказал разбить лагерь на время ожидания и для пущей надежности окружить его рвом, а ров обнести частоколом. И еще соорудить шалаши из веток, чтобы укрываться от нестерпимого зноя, и на некотором расстоянии от лагеря выкопать волчьи ямы и канавы с острыми кольями на дне, которые оказались столь полезны в прошлый раз. Это заняло весь отряд, как черных, так и белых, до самого прибытия гонцов от Боро-Боро. Через семь дней явился все тот же старик в „львиной мантии“ с известием, что вождь попросил своего подданного, которому отдали в жены Инесилью, отпустить ее и тот согласился, но сама она предпочитает остаться среди мангбету и не желает возвращаться к белым кузнецам. На этих словах Андрес де Премио, до сих пор слушавший посланника спокойно, не выдержал, вскочил и отвесил старику оплеуху такой силы, что сбил его с ног. Один из молодых негров, сопровождавших старика, схватился за дротик на поясе, намереваясь броситься на обидчика, но Андрес наискось ударил его ножом в живот, выпустив кишки, и юноша со стоном рухнул наземь. Все это произошло в одно мгновение, так что никто из присутствовавших не успел вмешаться. Тут остальные мангбету бросились наутек, и я, боясь, что они донесут обо всем Боро-Боро, закричал арбалетчикам, чтоб стреляли. Пока они взводили арбалеты, беглецы удалились на приличное расстояние, однако же все до единого полегли, пронзенные стальными стрелами. Теперь все мангбету лежали мертвые в траве, кроме старика, который, всхлипывая, обнимал юношу со вспоротым животом — судя по всему, это был его сын. Я страшно  разозлился на Андреса, но не произнес вслух бранных слов, вертевшихся у меня на языке, поскольку словами тут ничего было не исправить. Несколько часов мы провели в размышлениях, а к вечеру собрались на совет, чтобы решить, как с наименьшими потерями выйти из положения. Кое-кто из арбалетчиков выразил опасения, что как только мангбету узнают о случившемся, тотчас пойдут на нас несметными полчищами, задавят числом и всех перебьют. Вообще-то я разделял их страхи, но тщательно это скрывал, ибо стыдно было уходить, оставив нашу женщину пленницей в руках язычников. Поэтому я встал и твердо, приводя неоспоримые доводы, заявил, что никуда мы не уйдем, пока не освободим Инесилью, пусть даже придется перебить всех здешних туземцев. Слыша яростную решимость в моем голосе, солдаты притихли. И на следующий день, еще до рассвета, мы развязали и накормили старика, поели сами, и он повел нас в деревню Боро-Боро.

После пяти коротких дневных переходов (на случай, если предстоит битва, я не хотел утомлять солдат) мы вышли на берег полноводной реки. Здесь находилось поселение мангбету. Позже я узнал, что из трех племен мангбету Боро-Боро правил самым маленьким, но, поскольку в давние времена от него произошли остальные два, его вождь пользовался наибольшим почетом и властью — примерно как Папа Римский среди христианских монархов. Судя по внешним признакам, жители деревни не ожидали никакой опасности, хотя выставленные в поле немногочисленные часовые и побежали доложить о нашем прибытии. Я тем временем расставил своих людей в боевом порядке, причем части отряда велел спрятаться, чтобы не видно было, сколько нас на самом деле. Потом отправил Черного Мануэля и еще двоих негров сообщить, что я требую встречи с Боро-Боро. Вскоре они вернулись и передали, что Боро-Боро сейчас явится в сопровождении своих старейшин и приведет Инесилью. Черный Мануэль подробно описал мне расположение деревни и добавил, что река с другой стороны делает поворот и как бы обхватывает ее полукругом, а боеспособных мужчин там не меньше пятисот.

Когда солнце поднялось в зенит, мы увидели приближающуюся группу из трех-четырех десятков негров, увешанных оружием. В руках одни держали опахала из пальмовых листьев, другие — копья и белые кожаные щиты, украшенные росписью (арбалетная стрела пробивает такой щит, как бумагу). Боро-Боро был молод и не столь тучен, как его отец. Его несли на тростниковых носилках; двое обнаженных слуг прикрывали его от солнца пологом, сплетенным из травы. Приблизившись к нам на безопасное, по его мнению, расстояние — меньше арбалетного выстрела, он приказал опустить кресло на землю, и вся процессия остановилась. Я поднял руки в знак мирных намерений, а Андрес сделал несколько шагов вперед, нашел глазами Инесилью, которая стояла впереди с младенцем на руках, и громко крикнул ей, чтобы не боялась и шла к нам. Она же лишь крепче стиснула в объятиях ребенка, отвернулась и даже, кажется, попыталась спрятаться за спины негров, но те сомкнули щиты и не пустили ее. Тут мы все заметили, что она не связана, и поняли, что за время разлуки Инесилья лишилась рассудка и действительно не пойдет с нами по своей воле. Оценив ситуацию, фрай Жорди — вот уж в ком я никогда не подозревал способности сохранять мужество под угрозой оружия — направился один к мангбету, распахнув объятия Инесилье. Довольно долго он беседовал с нею, положив руку ей на плечо и иногда гладя по головке малыша, которого она изо всех сил прижимала к груди. Через несколько минут, показавшихся нам вечностью, он вернулся, отозвал в сторонку Андреса и, глядя на него с состраданием, объяснил, в чем дело.

Инесилья стала женой негра мангбету, родила от него сына. Она как будто не в себе и предпочитает остаться навсегда с неграми, лишь бы не блуждать с нами в поисках единорога. По ее же словам, она столько выстрадала, столько видела нищеты, столько крови, что теперь ей больше хочется мирно прожить жизнь с сыном на земле нечестивых язычников, чем снова носить платья и есть за столом в христианской стране. Андресу же она просит передать, чтобы он простил ее, и следовал своим путем, и поскорее о ней забыл — она же отныне будет любить его как брата, а не как мужа.

Выслушав все это, Андрес изменился в лице и зашелся таким диким криком, словно ему вырвали сердце. Он рванулся, чтобы бежать к Инесилье, но по моему сигналу Черный Мануэль с двумя помощниками крепко обхватили его, повалили на землю и не давали пошевелиться, пока он не пришел в себя. С грустью наблюдая за припадком Андреса, я рассуждал про себя, что если мы хотим забрать Инесилью у этих негров, сделать это можно только силой. Но другой возможности одолеть их, да еще убить вождя и отборных воинов племени, мне не представится, если сейчас позволить им уйти в деревню, где они подготовятся к сражению и укрепят оборону. И потому я повернулся к Вильяльфанье и подал знак. Тот поднес к губам рожок и оглушительно затрубил сигнал наступления, арбалетчики выскочили из своих укрытий в траве и принялись стрелять. Боро-Боро получил сразу полдюжины стрел в грудь, если не больше, и рухнул замертво. Его охрана бросилась наутек, кое-кому удалось спастись, но большинство настигли арбалетные стрелы и метательные ножи; раненые падали под крики солдат: „Энрике! Кастилия! За Энрике и Кастилию!“ Беглецы, ухитрившиеся обмануть смерть, схоронились в деревне, наглухо закрыли все входы и выходы, и теперь оттуда доносились надрывные вопли и перестук тамтамов.

Тогда я разрешил отпустить Андреса. Он тут же помчался к Инесилье, которая стояла среди чернокожих мертвецов, все так же обнимая сына и не решаясь бежать. Но стоило Андресу к ней приблизиться, как она сбросила с себя оцепенение, выхватила нож у ближайшего покойника и перерезала горло младенцу, а затем и себе, да с такой сноровкой, что, когда Андрес подхватил ее, у нее уже закатились глаза и почти прервалось дыхание. Следом за Андресом прибежал фрай Жорди, захлебываясь безутешными рыданиями, соборовал ее, уже мертвую, и, послюнив палец, сотворил знак креста над детской головкой. Так погибла Инесилья — и долго, очень долго и горько оплакивали ее и Андрес, и все мы, горячо ее любившие.

Но в тот момент участь Инесильи беспокоила меня меньше всего. Понимая, что на нас вот-вот набросится толпа мангбету, засевших в деревне, я распорядился поджечь траву вокруг нее — благо ветер дул в нужную сторону. Несколько наших негров занялись этим, в то время как другие пускали горящие стрелы в крыши хижин. Под ливнем стрел, обрушившимся на нас в ответ, мы потеряли четырех человек. Но вскоре деревня уже полыхала, густой дым застилал небо. Мы держались поблизости от ворот, и если кто-нибудь пытался выскочить, чтобы спастись от огня, его на месте пристреливали из луков и арбалетов. Но таких храбрецов нашлось немного, большинство пытались выбраться с другой стороны, переплыв реку, и там тоже многие гибли. Впоследствии, когда этот злосчастный день остался далеко позади, мы еще не раз видели влекомые течением трупы — гниющие, распухшие, наполовину расклеванные птицами.

Сумерки опустились на догорающую деревню. В небо фонтаном летели искры. Чтобы никто не пострадал, я велел своим отступить на пол-лиги от реки, там как раз был лесистый холм, очень удобный для лагеря с точки зрения обороны. Мы обосновались на нем, забрав с собой тела Инесильи и ее ребенка, и ночью устроили бдение — многие присоединились к Андресу и долго пели и повторяли молитвы за фраем Жорди. А наутро похоронили обоих в глубокой яме, сверху насыпали камней, чтобы до них не добрались звери, и поставили деревянный крест. Исполнив все вышесказанное, мы приняли решение поспешить оттуда прочь, делая длинные переходы в самом быстром темпе, так как опасались, что бежавшие из деревни известят о происшедшем другие племена мангбету и те ополчатся на нас — тогда мы точно против них не выстоим и все погибнем. На следующий день охотники добыли немного мелкой дичи, остальные собрали в дорогу съедобных плодов и растений (впрочем, в это время года их было совсем мало), и отряд двинулся на юг, вниз по течению реки.

Не прошло и недели, как мы ушли от реки и углубились в лесную чащу, где в течение месяца, упорно держась южного направления, почти не видели солнца за кронами гигантских деревьев. Идти было трудно, за день одолевали не больше двух-трех лиг, потому что на каждом шагу приходилось рубить толстенные лианы, обходить колючие заросли, продираться через буреломы и овраги. Люди то и дело падали, не имея возможности разглядеть, куда наступают. Телесные страдания не имели предела: чтобы защититься от москитов, слепней и мух, в изобилии населяющих сумрачные джунгли, мы обматывали головы платками и разными тряпками, но от этого жара и духота становились невыносимыми. Когда же кто-то снимал их в попытке глотнуть воздуха, москиты забирались в рот, и в ноздри, и даже в глаза. Несколько дней спустя у всех у нас уже были багровые распухшие лица, гноились воспаленные глаза, а истощение достигло таких пределов, что казалось, живыми нам отсюда не выбраться, никогда больше не увидеть простора и солнца. Пить приходилось тухлую, зловонную воду из луж, где кишели личинки москитов, от которых с животом делалось худо. То и дело мы натыкались на жутких змей и очень долго вынуждены были есть их сырыми, поскольку не имели даже чем развести огонь — да и что могло гореть в этой сырости, если отовсюду сочилась вода и от земли поднимались влажные испарения? Вот так капризная Фортуна щедро поила нас из самых ядовитых своих источников, заставляла вкушать самые горькие свои яства. В тот кошмарный период умерли от лихорадки двое арбалетчиков и четверо негров. И только мудрость фрая Жорди спасла от неминуемой гибели остальных. Постоянно разглядывая и собирая разнообразные травки, листья и плоды, он обнаружил некий кустарник с синими ягодами, к которому москиты и слепни даже близко не подлетали. Недолго думая он набрал горсть таких ягод, растолок их в ступке, накопал немного глины, смешал все это в однородную массу и ею намазал себе лицо и руки, отчего сделался даже чернее негров. Вид у него получился невероятно потешный, жаль, что нам, ослабевшим и изможденным, было совсем не до смеха. Когда он походил так какое-то время, я заметил, что москиты и впрямь перестали ему докучать. Тут нас обуяло ликование, и все как один, не сговариваясь, точно по команде, мы разбежались искать эти кустарники и, набрав синих ягод, притащили их фраю Жорди. Он их размял в своей ступочке, и мы, раздевшись донага, целиком обмазались чудотворным зельем, благодаря чему наконец избавились от назойливых насекомых. Правда, каждые три-четыре дня мазь теряла силу и приходилось наносить ее заново.

Так шли мы и шли день за днем, но джунгли все не кончались, а, напротив, будто бы становились еще гуще. И кроме множества птиц, гнездившихся на верхушках деревьев, да змей, шнырявших под ногами, да двух-трех видов мелких зверюшек, похожих на кроликов, не попадалось нам на глаза никакой другой живности — ни съедобной, ни опасной.