В поисках единорога: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Некоторое время спустя многие покрылись сыпью, вызывавшей ужасный зуд, и кто слишком рьяно чесался, обнаруживал под разодранной кожей белые шарики, напоминающие отложенные гусеницей личинки. Через несколько дней у отмеченных сыпью начинался жар, и вскоре мы все заразились. Но милостивый Господь, которому мы усердно возносили ежедневные молитвы, пришел нам на помощь и отвел беду. Случилось это так: мы уже приготовились было помирать, так и не увидев солнца, когда перед нами вдруг раскинулось озеро столь огромное, что края поначалу и не разглядеть. Однако еще издалека мы заметили, как тиха и прозрачна его вода, а присмотревшись, различили и лес, и горы на другом берегу, из чего заключили что вышли все-таки к озеру, не к морю. Нарекли мы его озером Христа Милосердного, потому что упоминавшийся уже Рамон Пеньика, дружинник коннетабля, как раз накануне во всеуслышание обещал принести серебряные доблы и восковые свечи на алтарь Христа Милосердного в хаэнской церкви, если спасение будет нам ниспослано в течение суток — дольше он прожить не рассчитывал, столь плачевного состояния достигли его дух и плоть.

А как подошли к озеру, в солнечном свете увидели, что по берегам его не деревья растут, но прекрасная густая трава, вокруг же пасутся стада крупных животных, на которых легко будет охотиться. И тогда все воспряли духом, даже измучившие нас болячки и лихорадка как будто бы поутихли. Фрай Жорди тотчас отслужил благодарственную мессу, коей мы благочестиво внимали, а после хором вознесли хвалу Господу за избавление от верной смерти.

На гостеприимных берегах того озера мы стояли лагерем почти два месяца, отъедаясь и набирая вес, благо место оказалось восхитительное, да к тому же, видя, что дальше опять начинаются лесные чащи и горы, мы не решались устремиться навстречу новым страданиям. Часто охотники приносили маленьких антилоп, не больше козы, с предлинными рогами — они здесь водились в изобилии, и поначалу их запросто можно было подстрелить из арбалета, но постепенно они становились пугливыми и осторожными, как это всегда случалось с животными, что встречались нам на африканских землях. Словом, мы приходили в себя, к нам возвращались силы и утраченный в джунглях здоровый цвет лица. За эти два месяца умерли двое негров из нашего сопровождения, зато белые, терзаемые лихорадкой и уже готовые проститься с жизнью, избежали опасности и поправились под благотворным воздействием солнечных лучей, а также благодаря похлебке и жареному мясу. И хотя возле озера роились москиты, нам они не мешали еще с тех пор, как мы впервые намазались бальзамом фрая Жорди.

С южной стороны в озеро впадала небольшая река. А поскольку по берегу реки идти через леса гораздо удобнее, мы пренебрегли тем обстоятельством, что реки обычно спускаются с гор, и, покинув наконец стоянку, стали подниматься вверх по течению. Это и впрямь оказалось не так утомительно, как прежние переходы — у воды чаще попадалась дичь, а также трухлявые, высохшие деревья, отлично годившиеся для костра, и ровные открытые площадки, где можно было этот костер развести и приготовить еду. Вдоль реки мы шли двадцать четыре дня, по истечении коих обнаружили еще одно озеро, поменьше того, что оставили позади. За малый размер мы прозвали его озером Младенца Христа. Река в него не впадала — от нее отходили три ручейка, снабжавшие озерцо водой, — а далее она меняла направление и резко сворачивала на север, поэтому мы решили с ней расстаться и снова углубиться в чащу, положившись на милость Господа, Девы Марии и всех святых.

Спустя две недели, столь же истощенные и отчаявшиеся, как в прошлый раз, мы уперлись в высоченные и совершенно лишенные растительности горы. Пришлось держать совет, дабы определиться, следует ли идти напрямик через горы, отыскивая перевалы, или же обойти их с запада, где ландшафт кажется более плоским. Тут нас посетила вот какая мысль: если, вскарабкавшись наверх, мы обнаружим, что там дальше еще горы, то уж точно погибнем безвозвратно. На сей счет пытались наблюдать знамения, но птицы летали как-то непонятно. В итоге условились идти на запад, пока Господь не сподобится указать проход, по которому можно будет свернуть опять на юг.

Оставляя высокие горы все время по левую руку, мы продолжили путь через леса, которые становились между тем несколько реже, позволяя дышать свободнее и в том находить утешение. Однажды мы проходили такое место, где птицы свили гнезда на деревьях и между камней, а в гнездах тех лежало великое множество яиц. Мы набрали их сколько смогли, приготовили и наелись досыта. Для этого негры смастерили глиняные плошки, а мы в них расплавили оставшееся сало и нажарили яичницы, приправив их некими солоноватыми побегами, что росли по краям лужиц. Получилась великолепная трапеза, особенно для людей, долгие годы не видевших хлеба, чьи желудки свыклись с чужеземными яствами и прочей немыслимой гадостью — чего только не употребляли мы в пищу, дабы не преставиться с голоду, с тех пор как ступили на африканский берег.

Таким образом мы немного подкрепили силы и двинулись дальше в обход гор. За те месяцы, что мы провели в пути, не подвернулось никакого повода для слез, кроме разве что одного несчастного случая, когда ядовитая змея укусила Антона Каррансу, уроженца Бургоса. Он был человеком весьма дурных наклонностей, злоязыким, грубым и склочным, так что, сказать по правде, его смерть никого особенно не огорчила — ведь, невзирая на то что всех нас так сблизили общие труды и лишения, он ни с кем не дружил. А в котомке у него обнаружился мешочек соли, о котором никто даже и не подозревал. Означенный Антон Карранса нашел свой последний приют под кучей листьев и гнилых веток, товарищи помолились за упокой его души, затем я велел кому-то из негров вырезать на стоявшем поблизости дереве небольшой крестик моим ножом, и мы продолжили путешествие.

Глава пятнадцатая

Спустя два месяца после того, как мы вышли к озеру Младенца Христа, на пути нашем встретилась река, которая текла с запада и поворачивала на юг. Назвали мы ее рекой Надежды и направились вниз по течению с великой радостью, так как местность становилась все приветливее, почти каждый день нам удавалось раздобыть дичи на ужин, да и фруктовые деревья вновь появились вокруг. Все это придавало нам бодрости и облегчало дорогу.

Еще месяц мы шли вдоль этой реки, пока она не вывела нас на огромную равнину, какой мы до сих пор не видали: глаз человеческий не мог ее охватить, она нигде не заканчивалась, и ни с одной стороны не было гор, кроме тех, что мы оставили позади. Воздух был столь свеж и чист — ни клочка тумана! — что равнина свободно просматривалась на расстояние нескольких дней пути. Через два-три дня на зеленом лугу мы столкнулись с дивным зверем — такого и нарочно нипочем не придумаешь. Формой и строением тела он весьма напоминает оленя, имеет четыре ноги, пятнистый окрас и маленькую заостренную мордочку. Однако ноги у него раза в три длиннее оленьих, а шея длиной с двух мужчин, поставленных друг на друга. Благодаря этой своей шее он способен поедать свежие побеги и плоды с верхушек деревьев. Зверь этот трусоват, пугается малейшего шума и тут же бросается наутек на своих длиннющих ногах, а шея при том раскачивается взад-вперед, как бы создавая равновесие, чтобы он не запнулся и не сбился с шага. Эти длинношеие олени похожи на наших обыкновенных и тем, что не ходят поодиночке, но держатся стадами по пятнадцать-двадцать особей. Рога у них до смешного маленькие, короче ушей, не ветвятся, на концах совсем тупые и закручены на манер улитки. Такими рожками невозможно ни атаковать, ни защищаться. А когда мы одного из этих странных оленей догнали и застрелили, то отведали самого лучшего, самого нежного и изысканного мяса за все наше пребывание в Африке. Только шеи хватило на всех — а нас осталось тридцать человек, если считать и белых и негров.

Выйдя из травяных зарослей на ровное место, далее шли на юг без каких-либо препятствий, крюк пришлось делать всего два-три раза, когда искали брод, чтобы перейти попадавшиеся на пути речушки. Брод всякий раз оказывался хорош, по всем признакам, здесь неоднократно проходили стада антилоп, а вот туземцев не обнаруживалось и следа, за исключением нескольких старых кострищ, выложенных по кругу камнем, но уже не содержащих ни углей, ни даже пепла. Между тем наступило Рождество Господа нашего Иисуса Христа. Праздник встретили на берегу небольшой речки, где остановились на продолжительный отдых, — охотники без труда добывали пропитание, и животы росли как на дрожжах. Когда стало ясно, что мы тут задержимся, негры построили хижины и сделали из глины горшки для стряпни. Негритянки же (с нами шли всего две) собирали какие-то зерна, напоминающие ячмень, растирали их между двумя камнями, и таким образом у нас снова появилось хоть немного муки, чтобы печь лепешки, пусть и убогие, и тоненькие, и горьковатые на вкус. Обе женщины отличались редкостной безотказностью и, хотя у них были мужья, великодушно отдавались любому, кто пожелает. А желали все, кроме Андреса де Премио (он до сей поры вздыхал по ночам, вспоминая свою несчастную Инесилью), равнодушного к слабому полу фрая Жорди и меня. После стольких превратностей судьбы я уже почти не думал о Геле, разве что время от времени, зато снова предавался мечтам о том, как однажды вернусь к госпоже моей донье Хосефине и мы счастливо и мирно встретим старость, раз уж юность провести вместе не довелось. У меня завелась привычка каждый вечер уходить на луг, падать в густую траву, точно на пуховую перину, и смотреть, как загораются звезды, как восходит луна, которая в Африке больше чем где бы то ни было, как стаи птиц пересекают бескрайнее небо. Так лежал я и грезил о своей будущей жизни с доньей Хосефиной: вот осыплет меня милостями король за великие наши свершения, прикажет господину моему коннетаблю подарить мне хороший каменный дом с патио, фонтаном и садом. А я посажу три виноградные лозы у ворот и гостеприимные кипарисы в ряд, и персики у нас будут, и разные тенистые деревья, смоковниц много и винограда, чтобы делать собственное вино, и доброе поле пшеницы, и голубятня из трех отделений — как выйду с охотничьей сворой поутру, а голуби уже воркуют, чистя перышки. Другой раз представлял, будто иду с моим господином коннетаблем и его дружиной на осаду крепости Аренас, чтобы выбить оттуда мавров и завладеть замком, на который давно облизывался дон Ирансо. Вот возьмем крепость, и он сделает меня ее алькайдом, а потом придут мавры из Гранады отбирать ее обратно, но я буду мужественно держать оборону и нипочем не сдамся, даже раненный, когда арбалетная стрела пробьет мне руку насквозь. Если же дело обернется совсем худо, воображал я, на подмогу мне поспешит сам король, и мавры побегут со всех ног. Король подойдет ко мне, обнимет и повесит мне на шею драгоценную золотую цепь. А завистники из его свиты, надеявшиеся, что я не удержу крепость, лопнут со злости, видя, как ценят сильные мира сего мои славные подвиги. Еще я видел себя утопающим в почестях и богатстве, видел свои запасы яств и вин — неисчерпаемыми, свои дни — проходящими в обедах, ужинах и увеселениях, когда я смогу есть и пить сверх всякой меры, и стол мой в изобилии будет уставлен каплунами, куропатками, курами, цыплятами, козлятами, гусятиной, бараниной и говядиной, белым, розовым и красным вином… Говорил ведь Иов, что короток век человеческий, вот я и окончу его в свое удовольствие, подле доньи Хосефины, привольно, безбедно и беззаботно.

В подобных мечтаниях заставала меня ночь. Продрогнув, я поднимал с земли свою истерзанную плоть, садился, рассматривал свои ладони, все в мозолях и шрамах, щупал бороду, местами серую, местами совсем белую, и лысеющую голову, и рот, где теперь многих зубов недоставало. И охватывал меня страх: неужели земля африканская станет могилой моих грез, неужели здесь сгинет моя молодость? Впрочем, именно к этому дело и шло. Так или иначе, не теряя надежды, но опасаясь превратностей нового дня, я вставал на ноги и неторопливым шагом возвращался к хижинам.

На двадцатый день января мы вновь встретили негров на берегу полноводной реки, текущей с запада. Племя их называлось тонга, язык отличался от известных нам наречий, лишь некоторые слова понимали наши чернокожие спутники. Местные жители были светлее всех туземцев, виденных нами прежде, росту же на редкость высокого, выше каждого из нас почти на ладонь, с длинными, изящными руками и ногами. Привлекали внимание также их большие ступни с сильно выступающими пятками. По сему поводу фрай Жорди заметил, что у всех африканских жителей крупные пятки, поэтому негры лучше белых приспособлены прыгать и бегать без устали, — в целом, по нашим наблюдениям, это утверждение соответствовало истине. Люди тонга имели обычай плясать под рокот деревянных барабанов и прыгать, сведя ноги вместе, а руки вытянув вдоль туловища, — кто прыгал выше всех, тот и считался самым ловким в племени. Юноши всегда носили с собой тонкие копья, зажав в кулаке по три-четыре штуки, и чрезвычайно проворно их метали на охоте или просто ради забавы. При виде такого мастерства мы не слишком обрадовались — а ну как вздумают применить свое искусство против нас. Однако случиться этому было не суждено, ибо тонга оказались народом дружелюбным; они предпочитали жить мирно и землю не воспринимали как свою собственность, поэтому позволили нам устроиться по соседству, чуть выше по течению. Каждый день мы ходили друг к другу в гости, когда у нас оставалось лишнее мясо, мы делились с ними, а они нам давали муку и зерно из своих запасов да еще дарили ожерелья из зубов и разные прочие бусы, которыми сами обвешивались со всей страстью. Фрай Жорди подружился с их целителем, как он всегда водил знакомство с туземцами, сведущими в корешках и травах, и часто ходил с ним на поиски чего-нибудь в таком роде, непременно в сопровождении Черного Мануэля.

Но самое поразительное в племени тонга то, что они мало едят и особенно редко прикасаются к мясу, поскольку верят, будто души умерших переселяются в мелких тварей и зверей: если убить антилопу, то живущая в ней душа освободится, станет неприкаянной и начнет мучить своего убийцу. Так что наши мясные подношения они принимали, но лишь немногие из них набирались смелости охотиться на животных самостоятельно. А некоторые держали крупных коров с длинными рогами, но очень сухопарых и тощих. Коровам они тоненькими дротиками прокалывали вены на шее и пускали им кровь, как цирюльники, потом собирали ту кровь в плошку, пропитывали ею мучные шарики и варили — это у них почиталось самым изысканным лакомством, хотя мы находили его вкус крайне неприятным из-за присущего крови тяжелого духа.

На пастбищах возле реки мы видели слонов, которых ранее не встречали ни разу, из чего заключили, что скоро найдем и единорога. Упомянутые слоны ошеломляют своими исполинскими размерами — каждый из этих зверей высотой в два человеческих роста, если не более. Тело слона до того массивно, что такое трудно и вообразить, — оно напоминает скорее корпус корабля, нежели что-то живое. Четыре ноги, которые держат его туловище, подобны крепким бревнам — толстенные, сильные, все в узлах и морщинах. Голова — точно бочонок в сто арроб[16], а глазки маленькие, не больше коровьих, зато уши широкие и плоские, как знамя городского совета, и этими ушами слоны очень мило обмахиваются в жаркие часы, ведь им, таким тучным, особенно досаждает зной. Иногда они охлаждаются, зайдя в реку или развалившись на свежей травке в тени деревьев. Носы у слонов немыслимой длины, с мужскую руку, а то и длиннее, и изгибаются ловко, ну точь-в-точь рука, и на кончике даже есть нечто вроде пальца, которым они срывают траву и фрукты, потом поднимают пищу вверх и заталкивают в небольшой, почти незаметный рот, снабженный, однако, внушительными зубами. Из уголков рта растут мощные белые бивни — они-то и называются слоновой костью и служат неграм деньгами, а также сырьем для изготовления разных безделушек, рукояток к кинжалам и прочих ценных вещиц. Нрав у слона кроткий в силу огромного веса, но если его напугать или рассердить, то он становится страшен и в одиночку может положить несметное число народу своими ногами и бивнями.

У племени тонга нам удалось наконец точно выяснить, каковы из себя и где обитают единороги. Они пасутся, сказали нам, на берегах тихой реки в четырех днях пути от деревни. Кроме того, нас предупредили, что чудища эти свирепы и совершенно неукротимы (о чем мы и так знали) и что их твердую шкуру не пробивают ни стрелы, ни копья, поэтому охотиться на них невозможно, а когда единорог разъярен, он без всякой жалости пускает в ход свой мощный рог на морде, которым может выкорчевать небольшое дерево — такова его сила. Узнав, что мы явились из далекой-далекой страны лишь потому, что нашему королю понадобился рог единорога, тонга объявили нас либо глупцами, либо безумцами и добавили, что задача наша невыполнима. Мы им объясняли, что если единорогу привести девственницу, он становится кротким и позволяет отрезать себе рог, но невежественные туземцы смеялись над нами до слез, хлопая себя ладонями по бедрам, точно малые дети. Мы с Андресом де Премио переглянулись, не зная, следует ли обижаться и требовать удовлетворения или же лучше не обращать внимания, как на дергание за волосы и бороды, — ведь эти бесхитростные люди не имеют никакого понятия о законах приличия. Но теперь, вплотную приблизившись к своей цели, мы уже не хотели ни с кем драться, поэтому пропустили насмешки мимо ушей и повторили, что для поимки зверя нам нужна нетронутая девица. Однако в деревне не оказалось ни одной девственницы старше четырнадцати лет, так как по достижении этого возраста они расстаются с невинностью — не в силу собственной распущенности, а согласно традиции. Так уж у них заведено. Что поделаешь, пришлось нам удовольствоваться тринадцатилетней девочкой, впрочем, поскольку негритянки развиваются раньше белых женщин, многие из них в тринадцать обладают куда более пышными формами, чем их светлокожие ровесницы. Словом, мы выразили желание купить тринадцатилетнюю. Туземцы наперебой стали предлагать нам своих дочерей, но цены назначали столь высокие, что мы и не представляли, как будем платить. Здесь за женщин дают коровьи шкуры и мешки зерна, но у нас ничего такого не было, долгое путешествие оставило нас совершенно нищими. Тут пришел человек, видевший, как арбалетчики стреляют, и сказал, что отдаст свою дочь за шесть арбалетов. А у нас после перехода через пустыню из страны мавров меж собой был твердый уговор: ни за что неграм арбалетов не давать и даже стрелять из них не разрешать никому. Ведь мы прекрасно понимали, что вся наша сила и все наше величие — в не виданном в этих краях оружии. По правде сказать, один только Черный Мануэль научился обращаться с арбалетом. Таким образом ему оказывали особую честь за то, что он сделался добрым христианином, приобщился к нашим обычаям и проявлял столь выдающееся трудолюбие, — мы даже подумывали взять его с собой, когда покинем Африку, как своего полноправного товарища.

Итак, выслушав предложение сменять шесть арбалетов на девушку, мы все вместе собрались на совещание, чтобы обсудить наш ответ. После длительных препирательств заключили: столько стрелков погибло, что лишних арбалетов накопилась куча, и никто уже ими не пользуется, более того, многие пришли в негодное состояние, а починить их все равно нечем. В итоге порешили дать за девицу арбалеты, но не шесть, а два. Подозвали продавца и попытались всучить ему два самых плохоньких, но он все твердил, что хочет шесть, да еще пальцем указывал, пройдоха этакий, на лучшие из лучших — видно, глянулись ему приклады, украшенные чеканкой по черненой меди. Мы же стояли на своем: два, и не больше. Торг тянулся почти целый день: отец девушки выставил ее перед нами, без конца ощупывал, раздевал, приглашал нас собственноручно убедиться в ее невинности, точь-в-точь купец, нахваливающий свой товар, разложив его во всей красе по прилавку. В конце концов, уже в сумерках, договорились до цены в три арбалета — тех, что мы сами выберем. Негр удалился довольный (и без единой стрелы, так как боеприпасы сделкой не предусматривались), а мы заполучили девственницу. Звали ее Адина, была она тихая и смешливая и мне показалась хорошенькой на свой африканский лад. Похоже, оставшись одна с нами, она перепугалась, поэтому я отыскал в своем мешке завалявшиеся там желтенькие бусы и вручил ей. Она тотчас заулыбалась и нацепила их на шею. Затем я отдал строжайший приказ: всем без исключения заботиться об Адине, а ежели кто посягнет на ее честь, будет гореть заживо, ибо от нее зависит усмирение единорога, а значит, и успех всего предприятия во славу нашего короля. Все отнеслись к предупреждению серьезно.

Сказано — сделано. На следующее утро мы двинулись дальше на юг в сопровождении двух проводников из племени тонга. Они были следопыты и отлично знали, куда единороги ходят на водопой. Еще до рассвета мы успели пройти две лиги по степи, а вечером устроили привал возле встреченной на пути речки. На ужин наши подстрелили большую антилопу и изжарили ее, приправив душистыми травами из запасов фрая Жорди. Покончив с едой, мы условились сейчас не переходить реку, а здесь же дождаться, пока займется новый день. И только я огласил общее решение, как с севера прилетели три огромные черные птицы, уселись высоко в ветвях ближайшего к нам дерева и долгое время на нас таращились оттуда. Толстыми клювами они напоминали воронов, но то были какие-то другие птицы. Потом они вспорхнули с веток и продолжили свой полет на юг. Мы сочли это добрым знамением и истолковали в том смысле, что через три дня увидим единорога. И в самом деле, три дня спустя посреди равнины вдали показались раскидистые деревья, дающие прекрасную тень. А под деревьями, судя по густым зарослям тростника, протекал ручей. Рядом мы различили три больших пятна, смахивавших на валуны, и еще три пятна поменьше. Однако, когда валуны зашевелились, стало ясно: это животные. Проводники тонга пришли в чрезвычайное возбуждение, принялись размахивать руками в том направлении, повторяя слово, которое на их языке означает „единорог“, и отказались идти дальше.

В небе ослепительно сияло солнце, неподвижный знойный воздух благоухал степными травами и смолой. Я вдруг ощутил такую легкость во всем теле, словно вернулась молодость, давно утраченная в бесконечных изнурительных странствиях. Лишь усилием воли я сдержал слезы, чтобы не уронить себя в глазах юной Адины, стоявшей рядом со мной. Но потом я оглянулся на своих товарищей и заметил, что многие расплакались при виде единорога, ради которого мы столько лет назад покинули Кастилию. Негры же медленно отступали, как будто в страхе перед великим событием.

Я снова пригляделся к единорогам, но они не двигались, замерли на месте, точно как слоны, а рога во лбу видно не было из-за дальности расстояния. Поэтому я велел своим людям идти вперед, растянувшись цепью, чтобы каждый арбалетчик находился в двадцати шагах от товарища и чтобы за каждым следовал негр с запасным арбалетом и стрелами. Когда до единорогов останется примерно два полета стрелы, всем стоять, мы с девочкой приблизимся к ним одни. По моему сигналу подойти на расстояние выстрела, а как укротит девственница чудовище и будет ясно, что оно не намерено сопротивляться, тогда пусть к нам присоединятся двое с топором, дабы отрубить рог. Если же единорог проявит беспокойство, всем стрелять из арбалетов, целясь в живот и за уши, где, судя по нашим наблюдениям за слонами, шкура у зверя наименее прочная.

Уговорившись о порядке действий, мы двинулись вперед, а все негры, что получились лишними, остались позади и с ужасом глядели нам вслед. Юной Адине уже объяснили, что единорог не причинит ей вреда, но она все равно оробела и крепко-накрепко стиснула мою руку. Ее била дрожь, и я принялся утешать бедняжку, нашептывая ей на ухо ласковые слова, смысла которых она не понимала, но улавливала ободряющий тон. Таким манером мы вошли в высокую траву, и у большого дерева, отмечавшего половину пути, цепь облавы остановилась, как я и приказывал. Далее мы с девочкой шагали вдвоем. Теперь уже вполне можно было разобрать, что единственный рог чудища совсем не таков, каким я его представлял и каким его описывал оставшийся в задних рядах фрай Жорди, — то есть не длинный, белый, витой и заостренный, а, напротив, короткий и мощный, формой напоминающий срамный уд и чуть-чуть загнутый кверху. И находился он не во лбу у единорога, а на морде — правду говорили негры тонга.

Почувствовав — возможно, унюхав — наше присутствие, самый крупный и ближайший к нам единорог оторвался от пожирания травы, чуть повернул огромную голову в нашу сторону, пошевелил небольшими, как у лошади, ушами и снова замер. Мы между тем подходили все ближе, и девочка обливалась потом, тряслась, вцепившись в меня мертвой хваткой, а я прикрывался ею, чтобы единорог учуял ее первой и сделался ручным от ее запаха. Меня приводили в восхищение и великолепный рог зверя, точно у неслыханно большого вола, и его короткие ноги-столбы, и громадная тяжелая голова, точно у кабана, одинаковая по ширине и там, где глаза, и там, где нос. А на носу — о, этот могучий рог! И над ним в придачу еще рожок поменьше.

Когда мы очутились менее чем в полете стрелы от единорога, девочка, отвернувшись, чтобы не видеть чудища, не пожелала идти дальше и обхватила мои ноги, пытаясь меня остановить. Она прижималась ко мне с рыданиями и горячими мольбами, которых я не мог разобрать. С пересохшим ртом я пытался на ее языке втолковать ей, что для девственницы единорог безопасен, но пока я подбирал слова, земля содрогнулась от жуткого грохота. Подняв глаза, я увидел, что единорог мчится на нас — вроде бы рысью, но куда более тяжелой, нежели лошадиная. Голову он опустил вниз, как делают горные кабаны, когда собираются всадить свои клыки в обидчика. Но я стоял стеной, не шелохнувшись, свято уверенный, что, приблизившись к нам вплотную и обнаружив девственницу, единорог успокоится, сомлеет и не посмеет нас тронуть.

Только вот вышло иначе. Животное протаранило нас своим рогом, подбросило изуродованные тела в воздух кошмарной мордой и пронеслось дальше, намереваясь, как это свойственно быкам, повторить забег. Я грохнулся оземь без чувств, уже зная, что впереди ждет сон, подобный смерти, но, перед тем как меня окончательно покинуло сознание и поглотила тьма, успел еще смутно расслышать сигнал боевого рожка и крики „Энрике! За Энрике и Кастилию!“. Арбалетчики спешили на помощь.

Очнулся я распростертым на траве. Рука немилосердно болела, и все тело будто побывало в жерновах. Открыв глаза, я увидел фрая Жорди, тщательно меня обследующего, и лица Андреса де Премио и остальных, и безутешно плачущего Черного Мануэля. Позже мне рассказали, что юная Адина погибла, что единорог не посмотрел на ее чистоту и невинность, а фрай Жорди добавил, что всегда подозревал: девственница должна быть белокожей и светловолосой, как Богоматерь, иначе толку от нее никакого. Но, узнав, что донья Хосефина утратила свое девство, он приучил себя верить, будто любая девица сойдет (ведь мудрейший Плиний в своем трактате о единорогах не дает на сей счет точных указаний) и, если повезет, в негритянских селениях для нас отыщется подходящая. Только вот случиться такого не могло, ибо грехи наши, увы, заслуживают самого сурового наказания. Тем не менее единорог добыт и умерщвлен. Когда он напал на нас, арбалетчики утыкали его стрелами, уподобив дикобразу, и зверь, сделав несколько шагов, испустил дух. Поразительно, что стрелы, попавшие ему в спину, где шкура прочнее всего, вошли едва ли на половину ладони, словно вонзились в крепкое оливковое дерево. Зато другие, угодив ниже, пробили сердце.

Потом мне принесли показать рог чудовища — он был толще и короче бычьего, и не столь острый, и изнутри весь плотный, точно зуб, сделанный из кости вроде слоновой, только более грубой и шершавой. Когда рог протянули мне, я попытался приподняться с земли и взять его, но почему-то лишь одна рука послушалась меня, а левая так и осталась прижатой к туловищу. Фрай Жорди объяснил, что единорог сильно повредил эту руку, в ней сломана кость, и мне наложили деревянную шину, чтобы она срасталась. Тут у меня все поплыло перед глазами, и я снова лишился чувств.

Много дней фрай Жорди кормил меня лепешками из муки и крови, давал орехи кола для облегчения боли, от которых меня посещали очень странные видения, поил разными зельями и травами, сбивающими жар. Все думали, что я умру, но я выжил, хотя рука никак не заживала, наоборот, чернела, гнила и воняла падалью. Оценив положение, фрай Жорди решил, что лучше будет ее отнять. Для этого меня напичкали орехами кола, отчего я погрузился в беспробудный сон, и затем ту часть руки, что была сломана, отрезали, а рану прижгли прокаленным на огне ножом.

Но все это мне известно только по рассказам, ибо после того, как я потерял руку, лихорадка охватила меня с удвоенной силой, неделями ко мне не возвращалось сознание, и смертельный исход уже казался предрешенным. Однако Господу было угодно, чтобы со временем я пошел на поправку, и рана затянулась, и жар начал спадать, и жизнь вернулась ко мне. Хоть и остался я калекой, едва стоящим на ногах от истощения, но выкарабкался — наверное, потому, что должен был поведать миру эту историю. И наверное, лучше бы я умер тогда.

Глава шестнадцатая

Так прошло две недели, и к дню святого Андрея я уже оправился от слабости, а мои товарищи ворчали, изводились от нетерпения и пребывали в скверном расположении духа, так как есть было нечего — мяса охотники приносили совсем мало. В этих местах водились сплошь единороги, да слоны, да порой львы, а это не та добыча, которую разумно преследовать даже с оружием в руках. Антилопы и козы встречались куда реже, и такие пугливые — почуяв человека, бросались наутек резвее, чем ото льва. Поэтому, только я стал осознавать действительность и вновь обрел рассудок, мы втроем собрались на совет, где и постановили: теперь, когда мы раздобыли рог единорога, долг перед повелителем нашим королем требует без промедления возвращаться в Кастилию. Но никто не сомневался в том, что снова преодолеть тернистый путь, стоивший нам стольких жертв, будет отнюдь не просто, и если бОльшая часть отряда погибла на этом пути из-за невзгод и превратностей судьбы, то остальные, обессилевшие и лишенные подобающего снаряжения, точно сложат голову по дороге обратно, и останется королевское поручение невыполненным, и все труды окажутся напрасными. С другой стороны, фрай Жорди утверждал — и мы ему верили, — что земля круглая, а значит, если двигаться дальше на юг, то довольно скоро (учитывая, сколько уже пройдено) мы должны выбраться к христианским странам — возможно, к королевству пресвитера Иоанна, которое, по слухам, населяют не то негры, не то мулаты, обращенные в веру Христа. А уж там нам наверняка помогут короли и знатные мужи, ведь найти общий язык с единоверцами куда как проще. Они направят нас в Кастилию, снабдив надежными проводниками, и, кроме того, мы сможем ночевать в монастырях, где добрые люди не откажут путникам в пище и милосердии, узнав, что им довелось выстрадать. Такой план пришелся нам по душе, и мы поделились им с арбалетчиками. Одним он тоже понравился, другим — нет, но в конце концов все пошли дальше. Поначалу кое-кто весьма сварливо выражал недоумение — дескать, как это земля может быть круглой и не быстрее ли достигнем Кастилии проторенными тропами? — но постепенно эти невежды признали, что обширные познания фрая Жорди о мире, касающиеся не только трав, но и камней, и звезд, и алхимии, и заклинаний, доказаны неоднократно, и худо-бедно угомонились. По пути встретились две малые речки, которые пришлось пересечь вброд, равнина все не кончалась, однако на седьмой день охота пошла удачнее, а вдали показалась высокая горная цепь, что несказанно нас обрадовало. Ведь, путешествуя по плоской степи, каждый день от первых лучей зари и до самого заката видишь вокруг одно и то же, и душу охватывает уныние — чудится, будто стоишь на месте, напрягаешь все силы, но никуда не движешься. А когда на горизонте возвышаются горы, можно наблюдать, как день ото дня они растут и понемногу меняется ландшафт, и тогда люди усерднее рвутся вперед, не обращая внимания на трудности похода.

[16] Арроба — кастильская мера веса, равная 11,5 кг.