— Как будто… проповедую.
— Что?
— Ага. Я чувствую власть… все под контролем.
— Черта с два. Это ты думаешь, что все у тебя под контролем, но под контролем находишься ты сам… Кто был первым?
— В смысле?
— Кто был твоей первой жертвой?
— Вы спрашиваете про первое убийство?
— Да. Твое первое убийство.
В считанные секунды, как ракета взлетает с авианосца в Персидском заливе, мой мозг проделывает обратный путь, на самое дно длиннющего списка, сквозь бетонные перекрытия и проржавевшую железную обрешетку, прямиком в подвал, где пахнет тьма и темнеют запахи, — чтобы вскрыть давно забытый, плесенью покрывшийся гроб в пыльном углу.
— Мой отец, — говорю.
— Твой отец?
— Да.
— Ты убил отца?
— Ммм.
Я убил отца. Наверное, следовало упомянуть об этом раньше.
— Ты убил собственного отца?
— Да, но об этом никто не знает.
— То есть?
— Я никому не рассказывал. Никто не видел.
— Никто? Бог все видит! Убийство есть убийство, какими бы… а отец есть отец. Как ты мог?! Что за дьявол подговорил тебя убить собственного отца?
— Я… Это было…
— Ну? Что это было? Дьявол заморозил твою кровь в холодильнике?
— Несчастный случай.
Я никогда про это не говорил, и от одной мысли, что я должен открыться наместнику Бога на земле, я падаю перед ним на колени. Я стою коленопреклоненный, этакий полуголый рыцарь перед своей дамой сердца в белом кимоно. Дама дает мне понять, что у нее есть меч.
— Несчастный случай?! Но ведь ты его убил, так?
— Да, но…
— Но что?
— Это была его вина.
— Его вина?
— Да… он сам…