Политическая биография Сталина. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если вдуматься в характеристики, данные Лениным своим соратникам, в том числе и Сталину, то каждый из них едва ли выигрывал от предания этого письма гласности. На весах политической Фемиды личные недостатки Сталина (грубость, нелояльность, стремление к расширению масштабов своей власти и т. д.) в тот период не перевешивали серьезных упреков Ленина в адрес главных соперников Сталина в лице Троцкого, Зиновьева, Каменева. Бухарин здесь стоит особняком, поскольку упрек его в том, что он не владеет диалектикой, при всем желании нельзя отнести к политическим порокам серьезного значения. А именно политические мотивы в тот период стояли на первом плане. Для партийных масс, и в особенности для среднего звена партии, обвинение Троцкого в «небольшевизме» звучало чуть не как самый суровый политический вердикт.

А выступление Зиновьева и Каменева против проведения революционного переворота в октябре 1917 года с полным на то основанием можно было квалифицировать как не менее тяжкое политическое прегрешение, если не преступление. В дальнейшем Сталин как раз и избрал именно этот метод для дискредитации оппозиции и ее лидеров.

Поэтому, мне думается, что Сталин, хотя и был в определенной мере озабочен тем, как будет воспринята в партийных верхах рекомендация Ленина о фактическом смещении его с поста генсека, все-таки был уверен в одном: его соперники не в меньшей мере, чем он, были заинтересованы в том, чтобы политическое завещание Ленина, спустить, как говорится, на тормозах. Объективно предание гласности завещания, вне всякого сомнения, не придало бы авторитета и самой большевистской партии в глазах партийной массы и общественного мнения страны. В самом деле, невольно возникал вопрос: а что же это за руководители партии, если в политическом плане ни на одного из них нельзя полностью положиться? В конце концов: что из себя представляет и сама партия, руководящая страной, если во главе ее стоят такие руководители? Все эти и многие другие вопросы, несомненно, возникали в уме как самого Сталина, так и его соратников-соперников. И трезво взвешенные, продуманные ответы на поставленные вопросы, с логической закономерностью приводили к заключению, что предавать гласности завещание Ленина — значит нанести интересам партии серьезный, а, возможно, и непоправимый ущерб. Элементарный политический расчет подсказывал именно такую линию в отношении того, как поступить с ленинским завещанием.

Перефразируя приведенный выше афоризм Бухарина, можно сказать, что Сталин (а вместе с ним в тот период и Зиновьев с Каменевым) вместо выполнения ленинского завещания развернули кампанию по выполнению ленинских заветов. Об этом свидетельствует и «клятва» Сталина, и многие другие практические шаги и меры, в первую очередь связанные с созданием культа усопшего вождя. Нельзя безоговорочно утверждать, что, созидая культ Ленина, Сталин уже тогда в дальней перспективе имел в виду и создание своего собственного культа вождя и руководителя. Хотя, конечно, непосредственные политические расчеты и выгоды он принимал во внимание, имея в виду использовать культ и все его атрибуты в качестве средства борьбы со своими политическими соперниками. Но все же, на мой взгляд, есть основания утверждать, что в дальнейшем, способствуя насаждению своего собственного культа, Сталин, очевидно, воспринимал себя не иначе как выразителя воли истории. Что, мол, дело не в нем как таковом, а в том, что история в силу различных причин предопределила его к роли продолжателя дела Ленина. Все остальное, мол, это — второстепенные и преходящие наслоения. В жизни, однако, провести подобного рода разграничение не только невозможно, но порой и просто наивно.

Объективная оценка дает право сделать вывод, что Сталин в тот период лишь в какой-то, строго ограниченной мере рассматривал создание культа Ленина как своего рода предтечу собственного культа. Причем политические функции самого факта создания культа личности вождя стояли на первом плане. По мысли Сталина, культ усопшего Ленина должен был стать самым мощным, самым эффективным и самым понятным для широких масс орудием укрепления советской власти. В непосредственные политические и стратегические расчеты Сталина тогда, несомненно, входила в качестве важнейшей составной части идея использовать культ Ленина и для укрепления своих собственных позиций в партийном руководстве. Это была одна часть расчетов. Другая заключалась в том, чтобы таким способом значительно расширить границы своей публичной известности, из влиятельного деятеля партийного руководства превратиться в фигуру законного ленинского наследника. Иными словами, постепенно обрести статус первого человека в партии и стране.

И объективные предпосылки для реализации данного замысла имелись налицо. Они коренились прежде всего в традициях страны и народов, ее населяющих. Несколько опережая хронологию событий, замечу, что, на мой взгляд, вполне логичным и обоснованным выглядит вывод, сделанный по этому вопросу английским биографом Сталина Я. Греем. Он, характеризуя условия и политическую роль культа личности Сталина к концу 20-х годов, писал: «Люди испытывали чувство облегчения и признательности: наконец-то в России появился сильный руководитель. Пятисотлетние традиции возродились, появился сначала культ Ленина, а затем и Сталина, который он сам и поощрял.

Ну а когда культ набрал обороты, сомнительно, что его можно было остановить. В некоторой степени Сталин стал заложником и пленником своей власти и положения. Культ был нужен для того, чтобы поддерживать его авторитет в партии и народе. И сам он зависел от культа. Признавая необходимость культа личности, сам Сталин не принимал в этом активного участия. Он не был тщеславным, эгоистичным человеком, любившим только лесть и подхалимаж Он не терпел низкопоклонства и всю жизнь пытался избежать торжеств в свою честь. Это не означало, что Сталин не появлялся на людях. Он присутствовал на партийных съездах, одиноко стоял на трибуне Мавзолея в праздники, но был начисто лишен личного тщеславия, как Петр I и Ленин, и, так же как они, был убежден, что выбран судьбой и держит ключи от будущего России, т. е. что он только выполняет волю истории»[48].

Приведенный отрывок, на мой взгляд, только в своих главных чертах отвечает истине. Кое в чем, прежде всего в отношении самого Сталина к собственному культу, автор проявляет, мягко говоря, чрезмерную снисходительность. Факты говорят о том, что он отнюдь не безразлично относился к восхвалениям в свой адрес, часто превосходившим все допустимые пределы. На словах, конечно, он не раз порицал такие восхваления (об этом будет рассказано в дальнейшем), а на практике поощрял подобную практику. Напрашивается мысль о том, что здесь он сознательно или бессознательно руководствовался девизом М. Монтеня: «… одно дело проповедь, а другое — проповедник»[49]. Не случайно Сталин нередко о самом себе говорил в третьем лице, как бы таким способом проводя грань между собой как просто человеком и как вождем и лидером страны.

2. Сталин укрепляет свои позиции

Как уже отмечалось, смерть Ленина не только не положила конец борьбе в партийной верхушке за власть, но в немалой степени стимулировало эту борьбу, придавая ей новый, более широкий масштаб и более острые формы проявления. Правда, руководство партии, в первую очередь сам Сталин, в первые недели и месяцы после кончины Ленина прилагали большие усилия, чтобы представить дело так, будто смерть вождя только сплотила ряды партии и стала катализатором процесса укрепления партийного единства и сплоченности. И в самом деле, по всем разумным критериям было более чем опасным и вредным для самих лидеров партии сразу же демонстрировать, как говорится, перед всем миром взаимную вражду и наличие принципиальных разногласий по коренным вопросам политики. Однако первоначальная взаимная сдержанность, беспрерывные клятвы верности заветам усопшего вождя — все это не могло служить серьезным препятствием для развертывания очередного раунда внутрипартийных баталий. Расстановка сил в высшем эшелоне власти в первые месяцы после смерти вождя оставалась некоторое время прежней: главная роль в решении всех принципиально важных вопросов как внутрипартийной жизни, так и государственных проблем, принадлежала по-прежнему тройке в лице Сталина, Зиновьева и Каменева. Однако этот временный союз, как подчеркивалось еще в первом томе, был обречен на неизбежный крах. Все зависело только от времени и стечения обстоятельств. Как писал еще Плутарх, «…По-видимому, то, что назначено судьбой, бывает не столько неожиданным, сколько неотвратимым»[50]. Неотвратимым и был сначала кризис, а потом и полный развал руководящей тройки.

Но этому предшествовала целая череда важных событий, на которых необходимо остановиться, чтобы понять не столько саму логику внутрипартийной борьбы, сколько основные черты и важнейшие особенности политической стратегии Сталина в данный период. Нас в данном случае в первую очередь интересуют именно эти аспекты проблемы, а не сложные, порой чрезвычайно запутанные и противоречивые детали противостояния в рамках правящей тройки.

Итак, смерть Ленина стала новым исходным рубежом не только в жизни всей страны, но и в динамике развития отношений в верхах большевистской партии. Кроме форсированного создания культа личности умершего вождя, тогдашние лидеры партии наметили и провели ряд мер, нацеленных на консолидацию и расширение ее влияния среди многомиллионного все еще полуграмотного населения страны. Ведь ситуация выглядела не столь уж радужной, как стремилась изобразить партийная пропаганда. Есть доля истины в словах биографа Сталина А. Улама, охарактеризовавшего положение партии в стране следующей метафорой — «крошечный гарнизон во враждебной стране»[51]. Одним из способов укрепления позиций власти и партии стали меры по увеличению ее численности, в первую очередь за счет рабочих.

Состоявшийся в конце января 1924 года пленум ЦК объявил ленинский призыв в РКП(б). Пленум подчеркнул, что тяга передовых рабочих в партию наблюдалась и в предшествовавший период. На основе этого еще XIII партийная конференция поставила задачу вовлечь в РКП(б) не менее 100 тысяч промышленных рабочих. Пленум принял постановление «О приеме рабочих от станка в партию» и обращение «К рабочим и работницам», в котором говорилось: «Партия целиком и безоговорочно идет навстречу этой братской помощи со стороны своего класса. Партия призывает всех беспартийных товарищей, рабочих и работниц помочь ей в деле приема новых бойцов. На них, на стоящих у машин и станка, ставит партия свою ставку. С помощью всех рабочих в партию войдут лучшие, наиболее стойкие, наиболее преданные, наиболее честные и смелые сыны пролетариата»[52].

Первоначально намеченный трехмесячный срок завершения приемной кампании пришлось продлить в связи с огромным наплывом желающих вступить в ряды партии. В основном ленинский призыв был завершен к XIII съезду партии (май 1924 г.), к началу которого численность партии составила 736 тыс. человек; из них — около 242 тыс. членов партии и 128 тыс. кандидатов ленинского призыва[53]. После ленинского призыва значительно изменился социальный состав партии, процент рабочих в ней составил около ⅔ общего количества членов. Сталин и другие руководители партии отдавали себе отчет в том, что в партию в связи с массовой кампанией проникали и элементы, ничего общего не имеющие с идеалами коммунизма. «Конечно, в отдельных случаях в этом массовом притоке в партию придут и ненадежные, случайные элементы, — отмечалось в письменном отчете ЦК партии о работе за время с предыдущего съезда партии. — Мы не должны закрывать глаза на то, что часть рабочих, входящих теперь в наши организации, идет по мотивам узко личным, даже шкурным, так, например, из боязни сокращений, расчетов и пр. Но все же эта часть составляет лишь небольшое количество в этом огромном приливе рабочих в нашу партию, которые вошли по ленинскому призыву»[54].

Было обращено внимание и на расширение влияния партии в деревне. Всячески поощрялось и поддерживалось различными способами, в частности, путем предоставления различных льгот, и кооперативное движение на селе. К концу 1924 года производственные кооперативы объединяли более 211 тыс. дворов, преимущественно из бедняков и середняков. Росла и прослойка членов партии в деревне: всего на селе к тому времени насчитывалось 150 тыс. коммунистов и 300 тыс. комсомольцев[55].

Короче говоря, был сделан беспрецедентный шаг на пути превращения партии в массовую партию. И в этом нельзя не видеть своего рода отхода от заветов Ленина, который с нескрываемым чувством внутренней гордости подчеркивал в свое время, что партия революционного рабочего класса — «единственная правительственная партия в мире, которая заботится не об увеличении числа членов, а о повышении их качества»[56]. Именно этим и объяснялась грандиозная чистка партии, проведенная начиная с 1921 года. А сам ленинский призыв (какими бы благородными побуждениями он не объяснялся) фактически означал радикальный пересмотр партией прежней установки своего вождя. В ретроспективном освещении он предстает как шаг, направленный на расширение социальной базы сторонников генсека, на то, чтобы в лице молодых членов партии обрести своих новых и надежных единомышленников. Суммируя, можно в каком-то смысле сказать: призыв в партию в 1924 году по форме был, безусловно, ленинским, а по своему реальному содержанию и по воздействию на дальнейшую политическую линию сталинским. В этом, в частности, и состояла весьма причудливая диалектика того времени.

Но Сталина беспокоил не только вопрос о количественном росте партии. Немалую озабоченность вызывал низкий уровень образования и культуры членов партии вообще и новых партийцев, в частности. На XIII съезде партии Сталин отмечал, что бросается в глаза большой процент политнеграмотности — что он подразумевал под этим довольно расплывчатым понятием, неизвестно; скорее всего речь шла об элементарной неграмотности. Так, по некоторым губерниям она доходила до 70%. В среднем по нескольким губерниям центральной России политнеграмотных — 57%; в прошлом году было около 60%. «Это один из основных дефектов нашей работы»[57], — подчеркнул он.

Я не стану растекаться мыслью по древу относительно низкого образовательного и вообще культурного уровня основной массы членов партии, да и не только их, но и среднего и даже высшего звена партии. Этот факт, взятый сам по себе, многое может объяснить из перипетий внутрипартийной борьбы и создания механизма четкого послушания низов указаниям сверху. Этот факт необходимо постоянно держать в уме, когда речь идет о тех или иных поворотах в партийной политике и соответствующей реакции со стороны низов на такие повороты. Сталин, будучи сам не особенно обремененным уровнем образованности, (хотя, как уже подчеркивалось в первом томе, семинарское обучение в целом примерно соответствовало гимназическому, а, кроме того, основным методом для Сталина стал метод самообразования, благодаря которому он смог подняться до уровня, отвечающего требованиям современной ему эпохи), повышению уровня образования придавал первостепенное значение.

Аксиомой является то, что необразованными или малообразованными людьми легче управлять, легче манипулировать. Но это имеет и обратную сторону — они менее способны решать все более усложнявшиеся задачи, встававшие перед страной. Поэтому в тот период, в особенности после столь значительного увеличения численности партии в итоге ленинского призыва, на первый план вполне закономерно выплыла задача идейно-политического просвещения как членов партии в целом, так и ленинского призыва в первую голову. Сталин нисколько не преуменьшал стратегической важности данной задачи. Да ее и вообще трудно было преуменьшить, учитывая реальное положение дел.

Но, строго говоря, помимо сугубо просветительских, идейно-образовательных функций политического просвещения, для Сталина данная проблема имела и иное измерение. Имеются в виду цели сугубо политической направленности. Если выражать мысль несколько упрощенно, то Сталин ставил перед собой задачу вооружить членов партии (в первую очередь рядовой состав и средний эшелон) сталинской интерпретацией ленинизма. Возможно, где-то в глубине души у него теплилась идея дать партийной массе (пастве) нечто вроде революционного Нового Завета. Этот набор теоретических и политических догм и постулатов должен был в ясной, в доступной пониманию простого человека, форме, причем выраженной в лаконичном стиле, изложить главные моменты ленинского учения. А затем на базе такого эталона должна была развернуться пропагандистская работа — так называемое политпросвещение.

На первый взгляд, может показаться, что данная задумка отдавала душком откровенной утилитарности, если не сказать примитивности. Однако воздержимся от поспешных умозаключений. Скорее всего, это был продуманный, верно выверенный долговременный политико-стратегический расчет генсека. Помимо непосредственной цели — вооружить партийные массы сталинской интерпретацией ленинского учения — план Сталина в этой области преследовал и другие, отнюдь не малозначимые цели.

Речь идет о том, что одной из необходимых и фундаментальных предпосылок укрепления общих позиций Сталина как главного претендента на ленинское политическое наследие являлось создание себе ореола (как сказали бы сейчас, имиджа) крупного партийного теоретика. И дело вовсе не сводилось только к самоутверждению Сталина в данной ипостаси. Замысел и размах носили гораздо более универсальный и масштабный характер. Сталин, как это стало ясно впоследствии даже отнюдь не дальнозорким его соперникам, стремился заложить духовно-интеллектуальные, теоретические основы для своих политических устремлений. И мне думается, что несколько легковесным и поверхностным выглядит утверждение Бухарина, выраженное им через четыре года после рассматриваемых здесь мною событий, о том, что Сталина «съедает жажда стать признанным теоретиком. Он считает, что ему только этого не хватает»[58].

В действительности Сталин смотрел на вопросы теории гораздо глубже и объемнее. Он органически увязывал их не только, а может быть, и не столько с сугубо личными претензиями и амбициями, сколько с утверждением определенной политической философии. В апреле 1920 года в связи с 50-летием В.И. Ленина он писал: «С наступлением революционной эпохи, когда от вождей требуются революционно-практические лозунги, теоретики сходят со сцены, уступая место новым людям…

Чтобы удержаться на посту вождя пролетарской революции и пролетарской партии, необходимо сочетать в себе теоретическую мощь с практически-организационным опытом пролетарского движения»[59].

Едва ли можно подвергнуть сомнению такую вещь: Сталин считал, что со смертью Ленина в российской истории, а значит и в жизни партии, наступила новая эпоха, и в соответствии с этим должна произойти и смена важнейших стратегических координат. Безусловно, это не оставляло за своими рамками и всю сумму теоретических проблем. И здесь он выступал как последовательный и ортодоксальный марксист, поскольку именно практику это учение рассматривает в качестве базиса теории и одновременно главного критерия истинности того или иного теоретического постулата.

В российской, а также в западной сталиниане, особенно часто мусолится вопрос о несостоятельности Сталина как теоретика, как политического мыслителя. И не просто ставятся под большой вопрос его способности к теоретическому мышлению и теоретическим обобщениям, но и вообще даже высмеиваются любые попытки как-то отметить и оценить его теоретический вклад в развитие теории коммунизма. Мне уже приходилось выше давать краткую оценку личного вклада Сталина в марксистско-ленинскую теорию. Однако данная проблема столь обширна и многогранна, а к тому же на каждом крутом изломе исторического развития страны она обретала порой принципиально новые параметры и формы, что к ней приходится и еще придется возвращаться не раз и не два.

Уже затасканным аргументом, долженствующим проиллюстрировать мнимую теоретическую импотенцию Сталина, служит один из эпизодов начала 20-х годов, когда Рязанов[60] — крупный знаток марксистских сочинений — бросил в адрес Сталина следующую резкую реплику: «Прекрати, Коба, не выставляй себя на посмешище. Все знают, что теория — не твоя стихия»[61]. Комментируя этот эпизод, Р. Такер замечает: «Рязанов сказал это без обиняков, но он, видимо, плохо знал Сталина и не понимал, что его слова могут задеть его. Он не осознавал того, что теория была одной из тех областей, в которых Сталин желал прославиться. В дебатах о политическом курсе партии, развернувшихся после смерти Ленина, Сталин избрал амплуа идеолога большевизма как по личным, так и по политическим мотивам. И действительно, мог ли он стать «лучшим ленинцем», не будучи самым последовательным, самым проницательным, самым эрудированным и вообще самым верным ленинцем из всех партийных толкователей Ленина и ленинизма? Постепенно те, кто тесно соприкасался со Сталиным, поняли его желание быть признанным первым крупным после Ленина теоретиком партии»[62].

Примерно в таком же ключе и в такой же политической тональности характеризуют усилия Сталина утвердиться в качестве теоретика и другие западные и некоторые современные российские биографы Сталина. Я не решусь утверждать, что все их критические пассажи в отношении Сталина как теоретика полностью безосновательны и не заслуживают ни малейшего внимания. Отнюдь нет! Речь идет о том, чтобы оценки были соразмерны реалиям эпохи и отражали не взгляд на события прошлого через испорченный оптический прибор современности. Эти оценки в значительной части продиктованы пристрастной, а потому уже и заведомо однобокой исходной позицией, далекой от объективности.

Мне уже приходилось в первом томе давать общую оценку тех новаций и свежих идей, которыми Сталин обогатил теоретический арсенал большевизма в области национального вопроса, политической стратегии и тактики большевиков на отдельных этапах революционного движения и др. проблем. Не повторяясь, замечу, что факты решительно опровергают утверждения тех (пионером в этом деле был Троцкий), кто как-то снисходительно, насмешливо-иронически говорит и пишет о Сталине как тусклом и беспросветно примитивном теоретике. Здесь не просто просматриваются, а прямо-таки вопиют о себе безмерные амбиции и колоссальная переоценка собственных потенций оппонентов Сталина на этой стези.

В период, о котором сейчас идет речь, все главные политические конкуренты генсека были прямо-таки одержимы научно-теоретическим и публицистическим пылом. Они постоянно писали и публиковали свои эссе и выступления, а затем облекали все это свое творчество в многотомные фолианты собрания своих сочинений. В 1924–26 гг. выходило в свет многотомное собрание сочинений Троцкого. Издавали свои сочинения Зиновьев (1924–26 гг.) и Каменев: «Статьи и речи. (1905–1925 гг.)» (Ленинград 1925–29 гг.)[63]. Не говоря уже о Бухарине, не только пользовавшимся репутацией крупнейшего теоретика партии, но и подкреплявшего эту репутацию несметным числом своих произведений. Просматривая труды этих теоретиков, невольно задаешься вопросом: а когда же они просто работали? Именно в их адрес гораздо уместнее применить формулу о безмерном тщеславии и стремлении заработать себе реноме выдающихся теоретиков большевизма. На их фоне теоретические изыскания Сталина выглядят гораздо скромнее.

[48] Ян Грей. Сталин. Личность в истории. М. 1995. С. 98–99. Ссылку в данном случае я делаю на сокращенный русский перевод книги Грея, совмещенной с отрывками из биографии Сталина, написанными Троцким. Полный, более обширный и более мотивированный пассаж, касающийся данной темы, см. в книге Ian Grey. Stalin. Man of History. Abacus. Great Britain. 1982. p. 234.

[49] Мишель Монтень. Опыты. М. 1992. Т. 2. С. 90.

[50] Плутарх. Избранные жизнеописания. М. 1987. Т. 2. С. 488.

[51] Adam B. Ulam. Stalin. The man and his era. p. 241.

[52] ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Часть I. М. 1936. С. 572–573.

[53] Тринадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М. 1963. С. 529.

[54] Там же. С. 799.

[55] История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 4. Книга первая. М. 1970. С. 335–336.

[56] В.И. Ленин. ПСС. Т. 39. С. 224.

[57] И.В. Сталин. Соч. Т. 6. С. 205–206.

[58] Как ломали НЭП. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928–1929 гг. Т. 4. М. 2000. С. 562.

[59] И.В. Сталин. Соч. Т. 4. С. 314.

[60] Весьма примечательна оценка самим Рязановым своих политических позиций и убеждений; на собрании Социалистической академии (апрель 1924 г.) он заявил: «Я не большевик, я — не меньшевик и не ленинец. Я только марксист и как марксист — я коммунист». «Вестник Коммунистической Академии» 1924 г. № 8. С. 392.

[61] Цит. по Isaac Deutscher. Stalin. L 1966. p. 291.

[62] Роберт Такер. Сталин. Путь к власти 1879–1929. С. 434.

[63] Robert Н. Mc Neal. Stalin. Man and Ruler. p. 92.