Политическая биография Сталина. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сейчас же мне хотелось оттенить одну простую и важную мысль: Ленин уже в преддверии смерти сам начал подвергать кардинальному пересмотру многие прежние основополагающие большевистские установки и постулаты. Это нашло свое определенное отражение в последних прижизненных публикациях его статей. Так что вопрос о коренном пересмотре всей социально-политической стратегии был поставлен не Сталиным, а самой жизнью. Сталин не просто выбирал между ортодоксальным ленинизмом и реальной жизнью со всеми ее сложностями и императивами. Он, по существу, должен был сделать выбор между приверженностью утратившим свою силу теоретическим и политическим постулатам и теми реалиями, которые определяли возможные перспективы дальнейшего развития страны. Не приходится удивляться, что выбор был сделан в пользу второго.

Так что, на мой взгляд, не будет ошибочным утверждение, что Сталин по многим параметрам отошел от ленинских взглядов и традиций, прикрываясь при этом неизменными заверениями в верности ленинизму. Надо постоянно иметь в виду, что сама обстановка, прежде всего требование соблюдения обязательной преемственности, делали линию, взятую с самого начала Сталиным, объективно необходимой и оправданной. Другой отличительной особенностью политической стратегии Сталина являлось то, что он, постоянно провозглашая свою неизменную верность заветам Ленина, давал свое собственное, выгодное для обоснования его политического курса, толкование ленинизму. Фигурально выражаясь, он взял на себя роль апостола ленинизма, с тем, чтобы все главные положения ленинского учения воспринимались через призму его собственной интерпретации. Обращаясь вглубь истории, можно сказать: он создал, так сказать, нечто вроде апокрифического «ленинского Евангелия от Иосифа». Единственно общепризнанным и правоверным вариантом истолкования ленинизма и его важнейших теоретических и стратегических установок со времени утверждения Сталина у власти стал сталинский вариант. Постепенно из первоначально апокрифического он превратился в единственно правильный вариант, все отклонения от которого расценивались как ересь. Можно, конечно, возразить, что это уже был не ленинизм в его подлинном смысле, а всего лишь сталинская интерпретация его основных положений. В этом, как показала реальная практика жизни, был глубокий политический расчет, оказавшийся в конечном счете одной из главных составляющих его будущего политического триумфа.

Но все это — лишь одна сторона вопроса. Другая, столь же важная, заключается в том, что Сталин оказался верным последователем Ленина в реализации важнейших социально-политических и стратегических установок последнего. Именно ленинизм был и остался краеугольным камнем сталинизма как такового. Сам сталинизм не только вырос из ленинизма, но и стал его практической реализаций в новых исторических условиях. Кое-кто может поставить мне в упрек столь категорическое утверждение, защищая чистоту ленинизма от всякого рода извращений. Но любая политическая теория — это не свод религиозных догм и постулатов, а целостная, непрерывно развивающаяся и изменяющаяся под воздействием общественной практики, система взглядов. В этом смысле Сталин и унаследовал ленинские идеи, привел их в соответствие с реальностями времени и, конечно, наложил на них свою неизгладимую печать.

Не столько для того, чтобы придать больше убедительности своим собственным рассуждениям на этот счет, сколько для выяснения истины, я приведу интересное и весьма важное мнение одного из крупнейших западных советологов, английского историка Э. Карра, автора 14-томной «Истории Советской России». В одном из своих интервью он следующим образом сформулировал свои взгляды по вопросу, рассматриваемому нами:

Приведенное мнение крупнейшего английского историка — это мнение не какого-то дилетанта или публициста, умеющего одинаково легко (и поверхностно!) писать на любую тему. Это — точка зрения одного из самых глубоких знатоков сталинской эпохи. Причем следует особо отметить, что к Сталину он не только не испытывал каких-либо симпатий, но, наоборот, многократно выражал свою неприкрытую антипатию. Вот почему его вывод представляется мне заслуживающим доверия.

Но вернемся к непосредственной теме нашего повествования.

Генеральная линия, как ее понимал и реализовывал Сталин, вполне укладывалась в рамки ленинизма. Более того, она органически вытекала из учения Ленина, разумеется, с поправками и коррективами в соответствии с духом времени. В целом, на мой взгляд, фундаментальные, основополагающие установки ленинизма были таковыми и в сталинизме. Здесь я хочу особо подчеркнуть, что под сталинизмом в данном случае я имею в виду не то, что в это понятие вкладывалось и вкладывается до сих пор многими критиками Сталина — а именно систему власти и репрессий, являвшихся следствием осуществления этой власти. Сталинизм в моем понимании понятие гораздо более масштабное и емкое, и было бы недопустимым упрощением сводить его лишь к указанным выше чертам.

С чисто теоретической точки зрения вклад Сталина в марксистскую теорию в ее ленинской интерпретации был относительно скромным, поскольку в своих важнейших положениях сталинизм в качестве фундамента опирался на ленинские идеи. Все это, однако, не означает, что довольно скромная роль Сталина как теоретика марксизма-ленинизма дает основание не замечать того важного и поистине новаторского, что он внес в эту теорию. В дальнейшем я буду иметь возможность подробно и предметно остановиться на данном вопросе. Здесь хотелось бы подчеркнуть, что даже то, на поверхностный взгляд, немногое, что внес Сталин в собственно теорию марксизма-ленинизма, имело колоссальное значение. Ибо благодаря именно этим теоретическим новациям, марксизм-ленинизм как теория и платформа практических действий стал одним из фундаментальных идейно-политических инструментов осуществления принципиально новой политики и практики государственного строительства. Несколько упрощая постановку вопроса, я бы сказал так: во многом благодаря деятельности Сталина ленинизм обрел свои знакомые старшему поколению граждан нашей страны черты и вошел в историю в качестве теории успешного строительства социалистического общества. Обобщая, допустимо сделать вывод: практика Сталина явилась его важнейшим вкладом в теорию. Можно придерживаться различных толкований относительно ценности и характера самой этой практики, но нельзя, не порывая с исторической правдой, отрицать правомерность такого вывода.

В известной мере Сталин сохранил старые традиции большевизма. Но эта преемственность с классическим большевизмом ленинской пробы носила скорее внешний, нежели внутренний характер. В среде большевиков наблюдалось сильное преклонение перед большевистскими революционными традициями прошлого и Сталин не мог их просто отринуть как исчерпавший себя исторический балласт. Но он пошел по иному пути: провозглашая верность старым революционным традициям, он наполнил их новым содержанием. Отсюда можно с достаточной долей достоверности сделать вывод, что Сталин придал ленинским идеям новое измерение, умело приспособив их к изменившимся историческим реалиям и потребностям своей политической деятельности. Созрев и сформировавшись на идейной базе ленинизма, сталинская политическая философия обрела, таким образом, свое собственное содержание и свой собственный, в чем-то уникально неповторимый облик.

Вообще тема соотношения ленинизма и сталинизма настолько обширна и многопланова, что заслуживает самостоятельного рассмотрения. Я же ограничился лишь наиболее общими оценками, раскрывающими как преемственность сталинизма с ленинизмом, так и существенные отличия между ними. Полагаю, что данную проблему можно раскрыть не на уровне теоретических рассуждений, а на основе рассмотрения конкретных этапов политической биографии Сталина. Именно здесь наиболее рельефно и явственно проявляются как общие черты ленинизма и сталинизма, так и их отличия.

Как бы заглядывая вперед, с самого начала хочется особо акцентировать внимание на одной чрезвычайно важной особенности всей политической философии Сталина. Она была пронизана духом твердости и решительности, что проглядывает буквально в каждом сколь-нибудь важном шаге всей его деятельности. Возможно, именно эта черта его философии политической борьбы и особенно его практической деятельности наложила столь суровую, а порой и зловещую печать на многие страницы его политической биографии. Порой складывается впечатление, что этому человеку вообще не были свойственны такие обычные для каждого человека черты характера и поведения, как сомнения, неуверенность, колебания и т. п. чувства. Ведь очевидно, что личности любого исторического масштаба отнюдь не лишены обычных человеческих слабостей. Вне зависимости от того, что о них писали или пишут современники и потомки. Сталин не являет собой какого-то исключения из этого ряда. Несмотря на свою фамилию, всегда ассоциируемую с твердостью и прочностью. Ему, как и его политике, конечно, были присущи и элементы колебаний, сомнений и отнюдь не столь уж редко попятных движений. Однако эти проявления скорее подтверждают, нежели опровергают, тезис о твердости и решительности всей его политической философии. Разумеется, если рассматривать ее во всей целостности как органическое единство противоположностей. При этом нельзя забывать, что Сталин прекрасно понимал природу, я бы сказал, душу политики. В свое время канцлер Германии О. Бисмарк говорил: «Политика — это не наука, как воображают многие господа профессора, а искусство»[10]. Для Сталина политика была и наукой, и искусством, причем грань между двумя этими понятиями часто казалась невидимой, но всегда ощутимой. При этом для него политика была не просто искусство, а искусство возможного. Тема Сталина как политика не стоит особняком от его политической биографии, но она, безусловно, ждет еще своего серьезного исследования.

2. Героическая и трагическая связь времен

Эпоха, о которой идет речь, вне всякого сомнения, была и эпохой, наполненной событиями поистине драматического и трагического характера. При этом хочу особо подчеркнуть, что никакими ссылками на то, что она была сложной, полной противоречий и противостояния различных сил, нельзя ни объяснить, ни тем более оправдать преступления, творившиеся в то время. Хотя каждая историческая эпоха несла в себе элементы трагические, время правления Сталина было отмечено такими трагедиями, которые не вмещаются в обычные рамки, а часто и выходят за пределы не только рационального объяснения, но и понимания. Грандиозность достижений и успехов, достигнутых тогда, не может служить убедительным оправданием преступных по своему объективному содержанию деяний, которые в тот период были обрушены на страну и народ.

С другой стороны, если акцентировать главное внимание на негативных сторонах деятельности Сталина, если саму сталинскую эпоху рассматривать преимущественно под углом зрения только негативных моментов, связанных с ней, то историческая панорама окажется искаженной, лишенной присущих ей пропорций. А именно эти пропорции и создают единство и органическую целостность исторической панорамы, отражают ее неповторимое своеобразие и отличие от других эпох. Незачем далеко ходить за примерами: ведь когда мы любуемся такими величественными творениями человеческого труда, как египетские пирамиды или Великая китайская стена, то прежде всего мы видим в них воплощение титанического человеческого свершения, благодаря которому они стали реальностью. Как-то в стороне от нашего сознания остается тот факт, что они были воздвигнуты на крови и поте многих миллионов безвестных нам людей. Их жизни стали своеобразным фундаментом, легшим в их основу. И прекрасно понимая цену, заплаченную за все это бессмертное величие, мы тем не менее восхищаемся этими творениями. Жестокость египетских фараонов или императора Цинь Шихуана как-то отступают на задний план. Сквозь давно ушедшую от нас дымку тысячелетий мы видим прежде всего результат, итог, а не цену, заплаченную за этот результат. Конечно, из логики моих рассуждений отнюдь не следует, как может показаться кому-либо, будто я отметаю в сторону как второстепенное само понятие цены того или иного исторического достижения. Напротив, речь идет скорее о том, чтобы верно видеть и оценивать внутреннюю связь между тем и другим, отдавать себе отчет в том, что одно от другого неотделимо. И объективный исторический взгляд предполагает учет данного момента.

С точки зрения выявления исторической правды первостепенное значение приобретает вопрос об оценке истоков и природы этих чудовищных деформаций. На данной проблеме я подробно остановлюсь в дальнейшем. Здесь, поскольку речь идет о принципиальной постановке данной проблемы, хочется подчеркнуть исключительную важность объективного, доказательного подхода к ее рассмотрению. Недопустимо делать далеко идущие выводы на основе предположений и сомнительных спекуляций, тем более на основе слухов и измышлений. Далее, отнюдь не второстепенное место занимает и вопрос о масштабах репрессий, имевших место в годы советской власти вообще и в 20 — 30-е в особенности. На этот счет на каждом шагу и постоянно приходится сталкиваться с несостоятельными утверждениями, продиктованными не стремлением выявить подлинную картину того, что имело место, а большей частью патологической и даже зоологической ненавистью к коммунизму и к Сталину в первую очередь.

Не буду пространно разглагольствовать на этот счет, поскольку данному вопросу будут посвящены специальные главы. Здесь же в качестве своего рода образца, некоего типичного эталона, широко используемого в наши дни деятелями так называемого либерально-демократического эшелона, приведу пример обвинений со стороны академика А. Яковлева. Мне довелось знакомиться не только с тем, что он писал в последнее время, но и с тем, что он писал и говорил раньше. В частности, я имею в виду его «фундаментальный» труд «Идейная нищета апологетов «холодной войны». Но здесь не место вдаваться в бесплодную полемику по вопросам, ставшими уже позавчерашним днем нашей истории, хотя и можно было бы высказать ряд существенных комментариев по поводу научной глубины и основательности трудов академика.

Коснусь лишь вопроса о репрессиях, ибо он, как мне представляется, часто выступает в качестве своеобразной оси, вокруг которой вращается вся антикоммунистическая и антисталинская пропагандистская машина. В одной из своих работ «Сумерки» в главе «Вы сеете фашизм…» автор пишет: «Точных данных, которые бы основывались на документах, о масштабах всенациональной трагедии нет. Называются самые разные цифры. Такой проницательный человек, как академик Вернадский, оценивая события второй половины 30-х годов, привел в своем дневнике (январь 1939 г.) цифру в 14–17 миллионов ссыльных и заключенных по политическим мотивам. Власть, разумеется, придерживалась другого мнения. В 1954 году министр внутренних дел Круглов сообщил Хрущеву, что с 1930 по 1953 год в СССР репрессировано примерно 3,7 миллиона человек, в том числе 765 тысяч расстреляно. Эти цифры ложные. Но они гуляют по официальным источникам до сих пор»[11].

А Яковлев не просто упрощает, но намеренно искажает картину. К тому же, он не точен и не аккуратен в своих категорических вердиктах. Не говоря уже о том, что и с цифрами он не в ладах — по крайней мере крайне небрежен.

Во-первых, — «цифры гуляют по официальным источникам» — как раз под патронажем самого А. Яковлева. Именно он, по крайней мере формально, фигурировал в качестве общего редактора целой серии документальных публикаций под названием «Россия. XX век. Документы». И одной из таких публикаций является издание почти в 900 страниц и называется оно «ГУЛАГ. (Главное управление лагерей) 1917–1960». Как раз в нем и помещено письмо Генерального прокурора, министра внутренних дел и министра юстиции СССР на имя первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева от 1 февраля 1954 г.

В нем, в частности, сообщается: «По имеющимся в МВД СССР данным, за период с 1921 года по настоящее время за контрреволюционные преступления было осуждено Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым Совещанием, Военной Коллегией, судами и военными трибуналами 3.777.380 человек, в том числе:

к ВМН (высшей мере наказания, т. е. расстрелу — Н.К.) — 642.980 человек, к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже — 2.369.220 человек, в ссылку и высылку — 765.180 человек.

Из общего количества арестованных, ориентировочно, осуждено: 2.900.000 человек — Коллегией ОГПУ, тройками НКВД и Особым Совещанием; 877.000 человек — судами, военными трибуналами, Спецколлегией и Военной Коллегией»[12].

Внимательный читатель обратит внимание на то, что речь идет не о периоде с 1930 по 1953 год, а о периоде с 1921 по 1953 год. К тому же, отличается и число приговоренных к расстрелу.

Теперь по существу. Весь свод помещенных документов поражает своей скрупулезностью: в органах были приучены к порядку и строго блюли дисциплину — отчетность и статистика были поставлены на уровне. И вот, спрашивается, зачем трем руководителям органов власти и надзорных органов понадобилось, как говорят сейчас, вешать лапшу на уши высшему лицу в стране? Ведь их письмо было написано по поручению ЦК и было предназначено отнюдь не для широкого круга и носило гриф «Совершенно секретно». За «липу», как говорится, их бы по головке не погладили. Тем более, что, как может догадаться читатель, Хрущев, видимо, достаточно внятно объяснил им, что нужно не «замазывать» преступления, в которых можно было затем обвинить Сталина и тех, кто выполнял его указания. Так что есть веские основания рассматривать приведенные цифры в качестве достоверных. По крайней мере, голословным заявлением, что цифры ложные, еще ничего не докажешь. Да и кроме того, сам А. Яковлев как общий редактор издания мог бы хотя бы в примечании высказать свое несогласие с этими цифрами и убедительно обосновать свою точку зрения. Именно обосновать, а не просто бросить нечто вроде окончательного приговора, не подлежащего обсуждению — цифры ложные!

Далее он ссылается на В.И. Вернадского, стремясь авторитетом крупного российского ученого подкрепить свои позиции. Действительно, в дневнике Вернадского содержится такая запись: «Откуда-то приводится цифра 14–17 миллионов ссыльных и в тюрьмах. Думаю, что едва это преувеличение»[13].

В.И. Вернадский был крупным ученым и горячим патриотом России. Но по своим политическим воззрениям он принадлежал к противникам большевизма (в свое время являлся одним из видных деятелей кадетской партии), и это его неприятие большевизма явственно проглядывает в дневниковых записях. Но пусть читатель задастся вопросом: откуда взял сам Вернадский эту цифру? Он сам и пишет — «откуда-то приводится». Мягко выражаясь — весьма достоверный документальный источник! И оценка Вернадского едва ли придает больше убедительности данной цифре, несмотря на весь его научный авторитет! А почему, скажем, не 20–25 миллионов? Или еще больше?

Во всяком случае, серьезный исторический анализ, а тем более фундаментальные выводы, делать на базе такого рода «источников» — вещь, по меньшей мере, сомнительная. Этим я не хочу ни в коей мере умалить авторитет великого ученого, который, кроме всего прочего, прекрасно разбирался в политике. В тех же его дневниках есть немало резко отрицательных характеристик отдельных советских государственных деятелей того периода. И на фоне этого особенно впечатляют слова Вернадского, записанные им в личном дневнике, а не сказанные публично (тогда можно было бы предположить, что он лицемерил или лукавил): «Сталин, действительно, мировая фигура»[14]. У такого скупого на хвалебные эпитеты человека, как Вернадский, столь высокая оценка кое-что да значит!

Но акцентируя внимание читателя на значимости фигуры Сталина как политика мирового измерения, я не стремлюсь таким приемом как бы наложить розовый флер на бесспорно чудовищные по своему характеру и масштабам репрессии, опять-таки связанные прежде всего с его именем.

Но вернемся к прерванной нити изложения. Затронутая мною в данном сюжете проблематика, как мне кажется, должна помочь непредвзятому читателю глубже вникнуть в характер и формы споров вокруг Сталина и его эпохи, в самую суть проблемы. И хотя данный пассаж может и показаться каким-то чужеродным телом в общем изложении, он, как представляется мне, способствует уяснению не фальсифицированной, а реальной исторической панорамы рассматриваемой эпохи.

В общем ряду проблем, прямо примыкающих к рассматриваемой теме, относится еще одна, имеющая, на мой взгляд, принципиальное значение. Речь идет об определении сталинской эпохи как эпохи тоталитаризма. Вообще проблема тоталитаризма сама по себе чрезвычайно обширная и многоплановая, но я коснусь лишь того ее аспекта, который непосредственно затрагивает предмет нашего внимания, а именно Сталина и его политическую деятельность.

[10] М.И. Михельсон. Ходячие и меткие слова. М. 1997. С. 329-

[11] Ссылка дается по электронной версии главы, опубликованной в «Новой газете» за 2003 г.

[12] ГУЛАГ. 1918 — 1960. Документы. (под общей редакцией академика А.Н. Яковлева) М. 2000. С. 147.

[13] В.И. Вернадский. Дневник 1939 года. «Дружба народов» 1992 г. № 11–12. С. 12.

[14] Там же. С. 36.