Политическая биография Сталина. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В массовое сознание уже достаточно прочно (чуть ли не на уровне подсознания) внедрен определенный синдром — инстинкт отторжения тоталитаризма. При этом сам тоталитаризм подается в качестве некоей безграничной крыши, под которой размещаются какие угодно режимы и формы правления. В научном плане проблема тоталитаризма разработана пока еще недостаточно глубоко и основательно. В плане же использования этого понятия в политических целях дело поставлено на широкую ногу. Термином тоталитаризм пригвождаются к позорному столбу истории как отдельные страны, так и отдельные государственные и политические деятели, в частности и в особенности Сталин.

Но вначале немного о самом понятии тоталитаризм. Это, на мой взгляд, необходимо, чтобы глубже, на базе конкретных фактов, а не общих обличений представлять себе, какое содержание вкладывается в этот необъятный термин. Вот как определяет сущность тоталитаризма один из крупных французских политологов Р. Арон:

Не буду ставить под сомнение правомерность подобной интерпретации. Но хочу подчеркнуть один важный момент: все коренные признаки тоталитаризма берутся как-то абстрактно, вне связи с реальным содержанием исторического материала, они как бы абстрагируются от реальной ткани исторической эпохи. Причем при таком подходе легко подвести под общую крышу явления диаметрально противоположного свойства. Определенная ограниченность данной интерпретации тоталитаризма видна хотя бы из того, что она игнорирует одно существенное обстоятельство. Если понимать тоталитаризм в широком контексте, то всеобъемлющая власть и господство «золотого тельца», власть денег также правомерно отнести к универсальному виду тоталитаризма. А социализм как общественный строй как раз и преследовал в качестве одной из важнейших своих целей уничтожение всевластия капитала, власти денег, которая мощнейшими, хотя часто и незримыми нитями, связывает все современное общество. И если быть до конца последовательным, а не цепляться только за отдельные черты и свойства общественного бытия, то и к современному буржуазному обществу вполне приложим термин тоталитаризм. Прикрываясь внешне демократическими формами, современное буржуазное общество на каждом шагу использует методы всеобщего оглупления самых широких народных масс. То, что реальная власть над средствами массовой информации, а отсюда и неограниченная возможность манипулировать ими в угоду своим интересам, принадлежит узким группам лиц, или, как принято считать сейчас, элитам, — разве это не есть проявление тоталитаризма в его истинном, реальном, а не сугубо формальном значении?

И, наконец, нельзя обойти молчанием факт принятия в январе 2006 года Парламентской Ассамблеей Совета Европы резолюции, осуждающей преступления коммунистических тоталитарных режимов. Собрание, претендующее на то, чтобы выражать демократические чаяния народов, взяло на себя функции современной политической инквизиции. Фактически оно осудило советский режим, спасший от фашистского уничтожения всю европейскую цивилизацию, в том числе и представителей тех народов, от чьего имени красноречиво разглагольствовали члены ПАСЕ. Смешно взывать к их исторической памяти, ибо она затуманена сплошной пеленой ненависти ко всему, что не укладывается в их понятия «истинной демократии». Однако правомерно поставить вопрос: кто бы сейчас услышал их голос, если бы так называемый сталинский тоталитарный режим не нанес смертельный удар по гитлеризму? Кроме того, почему у этих поборников демократии всегда рот на замке, когда речь заходит об осуждении поистине варварских проявлениях самой страшной растущей опасности универсального тоталитаризма — глобализации, — нивелирующей культурное наследие всего человечества, ставящей под угрозу уничтожения величайшие национальные ценности и особенности многих народов мира? Весь мир причесать одной гребенкой — что это, как не одно из очевидных проявлений пресловутого тоталитаризма? Пока это лишь начало. Перспективные последствия будут еще более зловещими.

И почему у них не хватает смелости и решимости «осудить» якобы тоталитарный коммунистический режим, господствующий в Китае? Ведь по всем параметрам, которые возводятся ими в ранг очевидной истины, режим в КНР также следует квалифицировать в качестве тоталитарного, а потому и подвергнуть его политическому и правовому остракизму? Но нет, видимо, кишка тонка! Да и силенок у поборников борьбы с «коммунистическим тоталитаризмом» хватает лишь на то, чтобы пробалтывать на своих многочасовых заседаниях деньги, которые на их содержание и бесконечные и бесплодные командировки тратятся за счет избирателей. Зловещий оскал вселенского тоталитаризма — глобализации — несомненно, заставляет каждого, кто озабочен будущим человечества в наш суровый век, всегда помнить о тех поистине невиданных и непредсказуемых опасностях, которые таятся в самом процессе глобализации, а главное — в его негативных последствиях для человеческого сообщества.

Но в предмет моего рассмотрения входит не освещение понятия тоталитаризма вообще, а то, как оно преломляется в приложении к системе власти, господствовавшей при Сталине. В первую голову речь идет о попытках поставить в один ряд сталинский режим и фашизм как разновидности чуть ли не одного и того же явления. Попытки провести не просто аналогию, а чуть ли не поставить знак равенства между фашизмом и сталинским режимом, предпринимались давно. Любопытен один примечательный факт: не кто иной, как Троцкий, одним из первых, если не первым, определил советский режим, установившийся при Сталине, как режим тоталитарный по своему характеру[16]. Эту троцкистскую «утку» сразу же дружно подхватила буржуазная пропаганда еще в середине 30-х годов. В дальнейшем эта идея тщательно развивалась и наполнялась все более емким содержанием, что, по замыслам ее авторов, должно было придать ей больше убедительности. При этом различные выразители таких концепций поступали по-разному в зависимости от своего интеллектуального уровня, широты исторического кругозора и степени своей научной объективности. Некоторые из них, такие, например, как упоминавшийся выше Р. Арон, строили систему своих доказательств, применяя довольно сложный метод сопоставления черт сходства и различия по определенным параметрам. Но в конечном счете цель была одна — подвести некую научно-теоретическую базу под концепцию если не идентичности, то безусловного сходства этих диаметрально противоположных по своей природе и своему социально-политическому и мировоззренческому характеру явлений.

Я не стану здесь в деталях разбирать аргументацию, поскольку это далеко выходит за рамки предмета моего рассмотрения. Подчеркну лишь самое, на мой взгляд, важное в такой постановке вопроса: речь идет не столько о каких-то теоретических построениях и нюансах в интерпретации самого понятия тоталитаризм, а о том, чтобы связать в единое целое оба этих принципиально различных, классово и духовно диаметрально противоположных и, по существу, несовместимых исторических явлений. Искусственно, на основе сходства каких-то чисто формальных моментов (без учета их реального содержания), апологеты таких взглядов выстраивают цепочку практических выводов, в корне противоречащих реальным фактам истории.

Современная российская либерально-демократическая политическая мысль, не отличающаяся ни глубиной, ни оригинальностью, ни широтой подходов, и, собственно, взросшая на объедках со стола западной политологии (причем не только в плане заимствования базисных идей, но и всей терминологии) «углубила» западные концепции тоталитаризма тезисом об органическом слиянии фашизма и коммунизма в единое целое. Ведь совсем не случайно именно на базе достаточно смутного, обтекаемого и могущего быть истолкованным в любую сторону понятия — тоталитаризм — в широкий общественный обиход было вброшено такое понятие, как красно-коричневые. Каждый мало-мальски мыслящий человек не может не воспринимать подобную терминологию иначе, как кощунственную, доведенную до абсурда и оскорбительную для миллионов людей, особенно тех, кто боролся против фашизма. И суть такой терминологии, ее политическая подоплека настолько очевидны в своей обнаженной беззастенчивости и бредовости, что, право, нет ни необходимости, ни желания ее опровергать. Есть вещи настолько самоочевидные, что писать о них как-то даже неловко. Но распространители подобных бредней все равно талдычат свое, полагая, очевидно, что от частого повторения их бред в сознании людей каким-либо образом трансформируется и станет неким противоядием против идей социализма. Они не только издеваются над здравым смыслом, но и попирают элементарные факты истории.

Фашизм, как известно, потерпел историческое крушение прежде всего и главным образом благодаря тому, что последовательным и непримиримым его противником был социализм, пусть и в сталинской ипостаси. Какие-то временные дипломатические соглашения между СССР и гитлеровской Германией никогда не снимали и не могли снять вопроса о смертельной враждебности и непримиримости режимов в этих странах, их идеологии и вообще всего комплекса их действительно коренных, фундаментальных целей и имманентных свойств. Любыми псевдонаучными рассуждениями или натянутыми аналогиями нельзя опровергнуть данный основополагающий факт. К тому же, не следует забывать о том, что советский сталинский режим, борясь против фашизма, спасал и так называемые западные демократии. Как говорится, только Бог знает, имели бы нынешние проповедники теории «родства» между фашизмом и советским режимом (из числа как зарубежных, так и доморощенных поборников этой бесстыжей идеологической стряпни) возможность рассуждать на эту тему, если бы Советский Союз под руководством Сталина не нанес смертельный удар немецкому фашизму. Скорее всего, такой возможности не было бы, поскольку сами они, по всей вероятности, стали бы жертвами гитлеровской расовой политики уничтожения.

Но все это приложимо лишь к людям, обладающим если не способностью мыслить и рассуждать логически, то хотя бы остатками совести. Но того и другого они лишены, и здесь уж ничего не поделаешь.

В принципиальном плане ничего не меняется от того, если мы понятие тоталитаризм (в применении к сталинскому режиму) снабдим каким-либо звучным эпитетом. Так, видный советский (а ныне российский историк) А.Н. Сахаров в эпоху летальных конвульсивных издыханий пресловутой перестройки «обогатил» концепцию тоталитаризма новым существенным дополнением — теорией (если вообще это слово применимо к данному случаю) революционного тоталитаризма. Он в статье, посвященной истолкованию данной теории в приложении к сталинизму, писал:

Далее, развивая свою мысль, А. Сахаров в полном соответствии с тогдашней линией на всемерное уничижение Сталина, воздает «должное» и лично вождю:

Надеюсь, читатель простит меня за столь обильное цитирование. Однако без этого никак не обойтись, поскольку я путем сопоставления различных позиций и взглядов пытаюсь более или менее объективно рассмотреть поставленную проблему. Ведь в конечном счете она затрагивает не только оценку личности Сталина, но и оценку, по существу, всей советской эпохи.

Здесь напрашивается еще одно принципиального плана замечание. Советская официальная историография после известного доклада Н. Хрущева о культе личности Сталина на XX съезде КПСС в качестве важнейшего направления идеологической пропаганды выдвинула и всеми способами защищала тезис о том, что Сталин (и, соответственно, сталинизм) являются антиподами Ленина и ленинизма, что сталинизм есть полное извращение и фундаментальный отход от ленинского учения и вообще от марксизма. Такая постановка вопроса — и это становится в наше время все более очевидным — в своей сущности не отвечает истине, является ее извращением в угоду политической конъюнктуре. Об идейном родстве, если не общности сталинизма и ленинизма, речь уже шла выше. Здесь мне хотелось бы оттенить одно: сталинизм явился логическим развитием большевизма, теоретические и идейно-организационные основы которого были заложены именно Лениным. Нет смысла чураться этого и стыдливо отрицать связь между ленинизмом и сталинизмом, попирая тем самым факты и извращая подлинную историческую картину.

Сталин унаследовал коренные черты большевизма и развил его применительно к новым реалиям эпохи. Более того, он вписал его в единое русло процесса развития России. В свете этого весьма справедливой и верной представляется мысль русского мыслителя Н.А. Бердяева, высланного из страны в 1922 году из-за враждебного отношения к новой власти. В одной из своих работ он писал: «Большевизм гораздо более традиционен, чем это принято думать, он согласен со своеобразием русского исторического процесса. Произошла русификация и ориентализация марксизма»[19]. И далее, развивая свою мысль и отдавая должное значению советского этапа в российской истории, он констатировал в качестве неоспоримого факта: «Народная толща, поднятая революцией, сначала сбрасывает с себя все оковы и приход к господству народных масс грозит хаотическим распадом. Народные массы были дисциплинированы и организованы в стихии русской революции через коммунистическую идею, через коммунистическую символику. В этом бесспорная заслуга коммунизма перед русским государством. России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться»[20].

При жизни Сталина о нем слагали хвалебные гимны и песни многие поэты, что само по себе неудивительно — это была не только эпоха, где главным персонажем, главным героем был вождь. Это была и эпоха необузданного славословия в его адрес, причем удивителен не сам по себе данный факт, а то что вполне искренне со словами благодарности и признательности к нему обращались и такие, казалось бы, неподкупные люди, как, например, Анна Ахматова. Возникает вопрос: что могло подвигнуть ее на такие не просто проникновенные, но даже в чем-то отдающие мистицизмом строки:

Либеральные демократы, когда пишут об Ахматовой, конечно, не вспоминают эти строки — иначе пришлось бы давать какое-то внятное объяснение их появления. Не забудем, что предметом ее восторженной признательности был человек, с согласия которого на поэтессу в дальнейшем будет обрушен целый ниагарский водопад обвинений, граничивших с испепеляющим огнем. Я не допускаю даже тени мысли, что Ахматовой, написавшей эти строки, руководило чувство холуйского подхалимажа. Она была выше этого и, думаю, имманентно не способна была на такое. Значит, все же в основе лежали иные мотивы, скорее всего — вполне искренние и внутренние, а не навязанные свыше.

Сам Сталин на протяжении своей жизни многократно высказывался неодобрительно по поводу бесконечных восхвалений в свой адрес. Приведу одно из них, относящееся к 1930 году: «Вы говорите о Вашей «преданности» мне. Может быть, это случайно сорвавшаяся фраза. Может быть… Но если это не случайная фраза, я бы советовал Вам отбросить прочь «принцип» преданности лицам. Это не по-большевистски. Имейте преданность рабочему классу, его партии, его государству. Это нужно и хорошо. Но не смешивайте её с преданностью лицам, с этой пустой и ненужной интеллигентской побрякушкой»[22]. Аналогичных высказываний можно привести изрядное количество. Сталин, например, сравнивая себя с Лениным, говорил: «Кто у нас был? Ну, я вел в ЦК организационную работу. Ну что я был в сравнении с Ильичем? Замухрышка»[23].

Однако, смотря правде в глаза, надо все-таки признать, что это было выражение скорее показной, демонстративной скромности, которая маскировала отнюдь не скромные претензии вождя. Сталин прекрасно знал себе цену не только среди своих противников и своих соратников, но и хорошо сознавал свою историческую роль.

Завершая главу, хочу сделать несколько необходимых пояснений, объясняющих архитектонику тома и его хронологические границы.

Первоначально мой план написания политической биографии Сталина исходил из того, что в двух объемистых томах мне удастся в главном и основном рассмотреть все важнейшие вехи его политического пути. Однако работа над вторым томом опрокинула мои первоначальные расчеты: то ли объем материала оказался слишком большим, то ли я не совладал с его рациональной организацией. Фактически не я управлял ходом излагаемых событий, а они как бы сами влекли меня по своей стезе и с каждой новой написанной главой, я чувствовал, что уложиться в первоначальные рамки мне не удастся.

В таком случае пришлось бы обходить важные события и эпизоды или касаться их весьма поверхностно. Таким образом, работа над вторым томом радикально раздвинула первоначальные рамки всей задуманной мной одиссеи. Передо мной четко обозначилась дилемма: или в схематичном виде осветить многие важные периоды политической биографии Сталина, уместив все в одном втором томе. Или же не втискивать в прокрустово ложе важные этапы политической деятельности Сталина, поскольку в итоге получилась бы не полная картина, а лишь ее главные контуры. Я предпочел избрать второй путь.

Общепринятым, обретшим фактически права гражданства, является разделение политической биографии Сталина на два главных исторических рубежа — со времени рождения до начала Великой Отечественной войны, а затем со времени войны до смерти в 1953 году. В такой хронологической разбивке есть своя логика. Однако она имеет и свои естественные минусы, поскольку, сохраняя общую временную преемственность, несколько нарушает внутреннюю связь времен. Период кануна второй мировой войны, с начала 1939 года, служит органической и нерасторжимой частью развития событий последующих двух лет, вплоть до начала Великой Отечественной войны. События этих двух лет как бы завязаны в один нерасторжимый и нераздельный узел, и с учетом внутренней взаимосвязи их целесообразно и правомерно рассматривать в единстве. В силу этой причины я счел мотивированным по многим причинам закончить второй том событиями начала 1939 года, поскольку после этого начался принципиально новый качественный этап как в жизни Советского Союза, так и в политической биографии самого Сталина. И таким образом, кажущаяся внешняя хронологическая алогичность обретает свое естественное обоснование и объяснение.

Следует сделать еще несколько замечаний о самой архитектуре построения работы. Как заметит читатель, вопросы, связанные с культурой и литературой, искусством вообще, отношением Сталина к религии и другие такого же порядка проблемы, остались вне поля внимания в данном томе. Дело в том, что я не хотел дробить их чисто хронологическими рамками и таким образом давать читателю несколько клочковатое, лишенное внутренней логики и направленности, изложение и эволюцию взглядов Сталина по данным вопросам. Мне представлялось более целесообразным посвятить этим проблемам специальные разделы, чтобы более или менее систематически и последовательно, с учетом сталинской эволюции и исторической обстановки, рассмотреть комплекс этих проблем отдельно. Возможно, это и вносит некоторый диссонанс в хронологию изложения, но зато позволяет более полно, а главное — в динамике, в процессе развития — рассмотреть эти проблемы.

И, наконец, считаю своим долгом дать общее обоснование того, почему в качестве своеобразного исторического рубежа я избрал период с 1924 года по 1939 год, Определение тех или иных хронологических рамок исследования — хотя и вещь в чем-то, может быть, и условная — тем не менее диктуется самой логикой развития исторических событий. В приложении к политической биографии Сталина она имеет свои достаточно убедительные обоснования и причины. Первый период — примерно с 1924 года до 1930 года — отмечен ожесточенной борьбой Сталина со своими политическими противниками. Это был период политического возвышения Генерального секретаря и превращения его в единоличного лидера партии и государства. Отвлекаясь от многих моментов, связанных с развитием внутрипартийной борьбы, можно с полным на то основанием утверждать, что борьбу Сталина за власть, конечно, нельзя отрывать от его личных честолюбивых устремлений. Это — одна сторона вопроса. Другая — гораздо более важная — заключается в том, что эту борьбу было бы в корне неверно сводить исключительно к соперничеству личностей, к борьбе своеобразных советских диадохов — наследников Российской империи. Советские диадохи столкнулись прежде всего и главным образом на поприще выбора стратегического курса дальнейшего развития страны. Это, конечно, была борьба за власть, но в еще большей мере за то, в какую сторону направить действие этой власти, куда вести столь громадный государственный корабль, каким являлась Советская Россия.

В сущности речь шла о диаметрально противоположных путях будущего развития страны. Один путь предлагал Троцкий и его сторонники — это был курс на развитие мировой революции и использование всего потенциала страны как своего рода горючего материала для раздувания пожара мировой революции. Второй путь предлагали Бухарин и его сторонники, который в своих общих чертах сводился к постепенному врастанию элементов капитализма в социализм и на базе своеобразного симбиоза обоих этих укладов создание чего-то среднего между социализмом и либеральным капитализмом. Я, конечно, несколько упрощаю картину, но общие ее черты передаю в целом верно.

Совершенно иной стратегический курс предлагал Сталин. Суть его сводилась к осуществлению максимальными темпами индустриализации страны и всеобщей коллективизации сельского хозяйства. При этом важнейшим элементом было осуществление технической реконструкции и проведение культурной революции. Вопрос о темпах приобретал приоритетное значение. Сталин исходил из того, что рано или поздно вооруженное столкновение между социалистическим Советским Союзом и капиталистическим западом станет фактом реальности. А потому нужно было в самые короткие сроки создать основы мобилизационной экономики, которая позволяла бы стране выстоять в неизбежной войне.

Наконец, следующей фундаментальной частью сталинской политической стратегии явилась линия на проведение массовых репрессий, цель которых состояла в том, чтобы уничтожить всех своих политических противников, как реальных, так и потенциальных. Иными словами, создать в стране и в партии обстановку, при которой была бы исключена даже малейшая оппозиция проведению сталинского политического курса.

Мне представляется важным четко и однозначно определить свою позицию по отношению к сталинским репрессиям. Сам их факт серьезными исследователями не подвергается сомнениям, хотя в последние годы некоторые авторы, часто движимые чувством негодования в связи с многочисленными историческими фальсификациями относительно Сталина, впадают в обратную крайность — они или же вообще отрицают факт таких репрессий, либо находят вполне убедительные, на их взгляд, объяснения исторической обусловленности, а то и законности таковых. Я исхожу из того, что здесь не должно быть ни умолчаний, ни иных форм фальсификаций. При этом чрезвычайно важно подчеркнуть, что не все репрессированные были безвинными жертвами. Среди них имелось немало ярых и непримиримых врагов нового строя и против них репрессии не кажутся необоснованными. Не учитывать данного факта — значит в извращенном свете представлять исторические особенности развития той эпохи.

Прежде всего мне представляется важным то, какое значение репрессиям придавал сам Сталина, какое место они занимали в системе его политической философии. На этот счет имеется весьма любопытное свидетельство, исходящее из уст самого вождя. Выступая в узком кругу своих соратников в 1937 году он заявил буквально следующее: «Русские цари сделали много плохого. Они грабили и порабощали народ. Они вели войны и захватывали территории в интересах помещиков. Но они сделали одно хорошее дело — сколотили огромное государство — до Камчатки. Мы получили в наследство это государство. И впервые мы, большевики, сплотили и укрепили это государство, как единое неделимое государство, не в интересах помещиков и капиталистов, а в пользу трудящихся, всех народов, составляющих это государство. Мы объединили государство таким образом, что каждая часть, которая была бы оторвана от общего социалистического государства, не только нанесла бы ущерб последнему, но и не могла бы существовать самостоятельно и неизбежно попала бы в чужую кабалу. Поэтому каждый, кто пытается разрушить это единство социалистического государства, кто стремится к отделению от него отдельной части и национальности, он враг, заклятый враг государства, народов СССР. И мы будем уничтожать каждого такого врага, был бы он старым большевиком, мы будем уничтожать весь его род, его семью, Каждого, кто своими действиями и мыслями, (да, и мыслями), покушается на единство социалистического государства, беспощадно будем уничтожать. За уничтожение всех врагов до конца, их самих, их рода!»[24].

[16] Л.Д. Троцкий. Архив в 9 томах. Редактор-составитель Ю.Г. Фельштинский. (Электронный вариант.) Троцкий утверждал, что за истекшие 13 лет после 1925 года советское государство подверглось полному бюрократическому окостенению и приняло тоталитарный характер и что оно на этом пути за короткий срок дошло до преступлений, до которых не успел еще дорасти даже фашизм. Т. 9.

[19] Н.А. Бердяев. Философия свободы. Истоки и смысл русского коммунизма. М. 1997. С. 338.

[20] Там же. С. 361–362.

[22] И.В. Сталин. Соч. Т. 13. С. 19.

[23] В.В. Невежин. Застольные речи Сталина. М. – СПб. 2003. С. 163.

[24] В.В. Невежин. Застольные речи Сталина. С. 148.