Политическая биография Сталина. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В 1950 или в 1951 году (не позднее!) сам я лично с огромным интересом читал в республиканской библиотеке города Владикавказа (тогда он назывался Дзауджикау) стенографический отчет XIV съезда партии, а также выходившие в то время тома сочинений Сталина, где, как уже показано выше, тема смещения Сталина с поста генсека нашла свое довольно полное освещение.

Вот почему у меня (и, видимо, не только у меня) вызывают удивление (а скорее возмущение) набившие оскомину разглагольствования тех, кто утверждают, что чуть ли не за одно упоминание (не говоря уже о чтении) завещания люди могли поплатиться жизнью. Все это, мягко говоря, далеко от правды. Но эту мысль усиленно протаскивали и протаскивают на протяжении многих десятилетий в силу то ли своей собственной неосведомленности, то ли злонамеренно (что больше отвечает истине). Конечно, я своим рассуждением не хочу сказать, что завещание было чуть не бестселлером и о нем «трепались» на каждом углу. Отнюдь нет! Его предпочитали читать (пусть и в сокращенном сталинском изложении), но не рассуждать о нем публично. Этого не было и не могло быть по природе вещей — точнее — по природе сталинской эпохи.

Но зачем извращать правду и нести всякую околесицу? Зачем пугать страшилками? Ведь и без всяких таких «штучек» людям ясно, что сталинский режим был суровым и порой чрезвычайно жестоким. Мелкая фальсификация не способна сделать его в глазах обывателя ни более мягким, ни более бесчеловечным. Каким он был, таким и вошел в историю. И при освещении истории этого периода не стоит прибегать к мелкотравчатым уловкам и передержкам, помноженным на сильное преувеличение.

Однако я несколько отвлекся от основной нити изложения. Анализируя условия и обстоятельства, сопряженные с эвентуальной отставкой Сталина с его уникального по важности поста, я не стремился к тому, чтобы у читателя возникло ложное впечатление, будто положительное решение вопроса об оставлении Сталина на посту генсека явилось делом рутинным, заранее предопределенным и чуть ли неотвратимым. Конечно, это не так. Была серьезная подспудная борьба, и в этой борьбе Сталин оказался победителем, победителем, который в известной мере сам предопределил исход борьбы в свою пользу. Он сумел создать необходимые политические, идейные и организационные предпосылки, чтобы такая победа из возможности превратилась в действительность. Одним из условий, обеспечивших это, стал определенный пересмотр устоявшихся во время болезни Ленина методов руководства. Вначале триумвират в лице Сталина, Зиновьева и Каменева если не решал, то фактически предрешал все сколько-нибудь важные вопросы, то со временем Сталин стал сознавать, что рамки этого триумвирата начинают сковывать его активность, тормозят, а то и блокируют процесс постепенной консолидации власти в его руках. И уже в ходе XIII съезда в своем докладе по организационным вопросам он счел нужным сделать следующее замечание: «…в губернских комитетах, и особенно в ЦК партии, за этот год произошло перемещение центра тяжести в работе от бюро или президиумов к пленумам. Раньше пленумы ЦК передоверяли Политбюро решение основных вопросов. Нынче этого уже нет. Нынче основные вопросы нашей политики и нашего хозяйства решаются пленумом. Посмотрите порядок дня наших пленумов, стенограммы, которые раздаются всем губкомам, и вы поймёте, что центр тяжести от Политбюро и Оргбюро переместился к пленуму. Это очень важно в том смысле, что на пленуме у нас собирается человек сто — сто двадцать (это — члены ЦК и ЦКК и кандидаты к ним), и ввиду перемещения центра к пленуму пленум превратился в величайшую школу выработки лидеров рабочего класса, политических руководителей рабочего класса. На наших глазах растут и расцветают новые люди, завтрашние руководители рабочего класса…»[94].

За этим внешне непримечательным пассажем скрывалась, если так можно выразиться, настоящая бомба под Зиновьева и Каменева. В сущности генсек официально перед лицом съезда провозгласил курс на ликвидацию «тройки» как «руководящего ядра». Ни Зиновьев, ни Каменев формально ничего не могли возразить против линии на расширение полномочий пленумов ЦК, поскольку и Политбюро, и Оргбюро, и Секретариат являлись учреждениями, подотчетными пленуму, который как бы делегировал этим органам часть своих полномочий. И то на определенных условиях, на определенный срок и в известных пределах. Поскольку позиции Сталина в рамках пленума ЦК не только не уступали позициям Зиновьева и Каменева, и поскольку партийный аппарат в центре и на местах все больше переходил под реальный надзор, а затем и контроль самого Генерального секретаря, такая перегруппировка в структуре власти в полной мере отвечала его устремлениям и планам. Сталина тяготили его бывшие союзники, ибо главный на тот период противник — Троцкий — был если не в политической изоляции, то все же серьезно потрепан.

Вместе с тем напрашивается еще одно замечание, причем не второстепенного, а решающего значения. Выступая и по форме, и по существу за определенное перераспределение реальных рычагов власти в пользу выборных органов, генсек, однако, таил в себе скрытую мысль, что предпринятый им шаг носит, строго говоря, временный характер и продиктован исключительно соображениями борьбы против Зиновьева и Каменева. В дальнейшем, мол, когда ситуация разрешится безоговорочно в его пользу, данное решение можно будет пересмотреть, если не формально, то фактически, на практике. А. Улам не без оснований замечает по этому поводу: «Иерархия секретариата должна была быть под его контролем до такой степени, чтобы даже без него она следовала его директива»[95].

На самом съезде Троцкий и его сторонники выступили с речами, содержащими самооправдания и критику проводившегося в стране курса. Эти выступления являли собой не наступательный натиск, а скорее походили на арьергардные бои. Слишком силен был нанесенный им в предшествующие месяцы удар. Однако Сталин не преминул воспользоваться моментом, чтобы, используя слабые места троцкистской оппозиции и ее явные стратегические и тактические промахи на тот момент, нанести по ним ряд чувствительных ударов. Тем паче, что сам Троцкий дал ему аргументы против себя.

В речи на съезде, желая продемонстрировать свое показное миролюбие и готовность выполнять партийные решения, он, в частности, сказал:

Сталин, будучи опытным и искусным полемистом, сразу же уловил слабое место в логике рассуждений Троцкого. Ведь он прекрасно понимал, что за мнимой готовностью Троцкого признать свою неправоту (хотя бы чисто условно, в форме английского афоризма) скрывается не что иное, как желание фактически «продавить» свою линию, доказать, что в конце концов прав он, и что единственный выход из многочисленных хозяйственных и иных трудностей, которые переживала страна, состоит в принятии нового курса Троцкого.

Генсек сразу раскусил тактику Троцкого и подверг его жесткой критике по многим параметрам. По поводу «вечной невинности» (правильнее было бы сказать — невиновности — но первое звучит сильнее!) партии Сталин прочел Троцкому, а попутно и своим временным союзникам по «тройке», нечто вроде элементарного нравоучения. «…Партия, — говорит Троцкий, — не ошибается. Это неверно. Партия нередко ошибается. Ильич учил нас учить партию правильному руководству на её собственных ошибках. Если бы у партии не было ошибок, то не на чем было бы учить партию. Задача наша состоит в том, чтобы улавливать эти ошибки, вскрывать их корни и показывать партии и рабочему классу, как мы ошибались, и как мы не должны в дальнейшем эти ошибки повторять. Без этого развитие партии было бы невозможно. Без этого формирование лидеров и кадров партии было бы невозможно, ибо они формируются и воспитываются на борьбе со своими ошибками, на преодолении этих ошибок. Я думаю, что такого рода заявление Троцкого является некоторым комплиментом с некоторой попыткой издёвки, — попыткой, правда, неудачной»[97].

Стоит, очевидно, заметить, что постановка вопроса о том, что партии, как и люди (ведь и партии состоят из людей) ошибаются, дала основание некоторым антикоммунистически настроенным биографам Сталина высказать несколько положительных слов в адрес «ненавистного тирана». Так, Р. Конквест писал: «Еще одной особенностью, которой подход Сталина и даже стиль его речи, отличались от большинства других, было отсутствие (на практике, если не в публичных выступлениях) экстравагантного партийного фетишизма»[98]. Иными словами, красивые тирады Троцкого о том, что партия в конечном счете права и т. д. эти историки квалифицируют довольно насмешливым и емким понятием — партийный фетишизм.

Неожиданную поддержку Сталин получил на съезде от Крупской. И это кажется даже несколько сенсационным, учитывая плохие отношения, сложившееся между ними и то обстоятельство, что грубая выходка Сталина в отношении Крупской послужила если не причиной, то мощным импульсом для написания последнего письма вождя генсеку с угрозой разрыва отношений. Крупская, конечно, в глубине души недовольная принятым решением не предавать гласности ленинские документы последнего времени, тем не менее сочла необходимым присоединиться к Сталину в его критике Троцкого. Она, встреченная овацией всего съезда, в своей короткой речи главный акцент сделала на необходимости прекращения дискуссии в партии и призвала сконцентрироваться на вопросах, поставленных жизнью перед партией. По поводу «всегдашней» правоты партии она заявила буквально следующее: «Тов. Троцкий говорил, что партия всегда права. Если бы это было так, если бы партия всегда была права, то не надо было бы вести таких ожесточенных дискуссий. Права партия или неправа, — это показывает жизнь. Если партия идет по неправильному пути, тогда тактика партии приводит к тому, что получается крах политики; если же партия правильно намечает линию, тогда та цель, которую ставила себе партия, оказывается достигнутой. И потому мне кажется, что совершенно правы были тов. Сталин и тов. Зиновьев, которые центром тяжести своих докладов поставили тот факт, что жизнь оправдала ту тактику, которую вел ЦК. Я думаю, что съезд должен перед лицом того факта, что мы имеем несомненный экономический подъем во всей стране, и перед лицом того факта, что рабочий класс отнесся к партии с величайшим доверием, признать политику Центрального Комитета и политику всей партии правильной»[99].

Вне всякого сомнения, эта поддержка со стороны Крупской была как нельзя кстати для Сталина, тем паче, что в узких руководящих кругах, а теперь уже и на съезде, узнали о конфликте между Лениным и Сталиным. В дальнейшем, мне кажется, эта поддержка со стороны Крупской была оценена генсеком, хотя буквально через год Крупская оказалась по одну сторону баррикад с Зиновьевым, Каменевым и Троцким в их противоборстве со Сталиным.

На съезде Сталин был избран членом ЦК. Сколько голосов при выборах в ЦК получил Сталин, — об это в стенограмме съезда ничего не говорится. В скобках следует заметить, что последний съезд партии, на котором были оглашены конкретные результаты голосования по кандидатурам, был X съезд. В дальнейшем от этого элементарного правила демократических выборов отказались. В последний раз на XII съезде председатель счетной комиссии объявил: «Товарищи, из 408 имеющих право решающего голоса приняли участие в голосовании 386. Единогласно избранным оказался только т. Ленин, (аплодисменты). Затем избранными оказались следующие товарищи. (Голоса: «Огласите цифры поданных голосов!». Голоса: «Не надо!».) Председательствующий. Голосую. Кто за то, чтобы голоса не оглашать? Большинство»[100].

С тех пор такая практика стала нормой партийной жизни. В период полновластия Сталина, по мере его возвышения, она не только не претерпела существенных изменений, но и утратила всякое подобие демократии. Выборы потеряли свое истинное содержание и превратились в простой факт голосования.

На первом пленуме ЦК (июнь 1924 г.) Сталин был избран членом Политбюро и Генеральным секретарем. Обстоятельства его избрания Генеральным секретарем освещены в первом томе настоящего издания, поэтому я не стану здесь останавливаться на этом вопросе. Замечу лишь, что в состав Политбюро вместо умершего Ленина был введен Бухарин, бывший до этого кандидатом в члены ПБ. Это также усиливало позиции генсека, поскольку Бухарин в тот период выступал как активный сторонник Сталина, в особенности в его противоборстве с Троцким. В состав Секретариата, кроме Сталина, вошли его преданные сторонники, а точнее — его протеже — Каганович, Молотов и Андреев. Пятый член Секретариата И.А. Зеленский не был сторонником генсека. Напротив, его с полным основанием рассматривали в качестве сторонника Зиновьева. Но он один как в силу своих личных качеств, так и в силу того, что был в единственном числе, не делал погоду в этом органе. Претерпел изменения и состав Оргбюро, которое в то время играло заметную роль в подборе и расстановке партийных кадров как в центре, так и на местах. Однако и в этой партийной инстанции позиции Сталина были доминирующими[101].

Резюмируя, можно с полным основанием констатировать, что Сталин успешно преодолел все сложности и трудности первого периода после смерти Ленина, когда черные тучи ленинского завещания туманили горизонты его будущей политической карьеры. Больше того, в итоге проведенного съезда позиции Сталина в партийных структурах значительно укрепились. Возрос и его личный престиж среди широкой партийной массы. Самое же главное состояло в том, что на политической сцене он уже выступал в качестве самостоятельной фигуры. Всякого рода союзы и временные коалиции, отменным мастером заключения которых он зарекомендовал себя, уже не играли роль главного фактора для его политического будущего. Хотя, конечно, еще на протяжении ближайших трех лет они представляли собой важную составляющую сталинской стратегии и тактики. Поле для политических маневров генсека значительно расширилось, что было особенно важно в связи с все более четко обозначившейся неизбежностью схватки с двумя членами «тройки» — Зиновьевым и Каменевым.

Убедившись в прочности своих позиций после съезда партии и стремясь ковать железо пока оно горячо, Сталин буквально через две недели предпринял фронтальную атаку против своих бывших соратников-соперников по триумвирату — Зиновьева и Каменева. Об этом я уже вкратце писал в первом томе. Здесь же хотелось бы сделать некоторые дополнения и пояснения. Во-первых, своим докладом на съезде генсек подготовил почву, подвел, так сказать, теоретическую базу под план ликвидации «тройки» как отжившего инструмента выработки и проведения политики. Троцкий, хотя и не сложил оружия, в данный отрезок времени обнаруживал признаки политической пассивности, чем и решил воспользоваться Сталин. Он подверг критике Каменева (называя его по имени) и Зиновьева (не называя его фамилии), фактически обвинив их в теоретической неграмотности и некомпетентности. Каменева за то, что тот употребил вместо слова «нэповской» слово «нэпманской»[102]. Зиновьеву было вменено в вину то, что в своем докладе на XII съезде он протащил формулировку о диктатуре партии. Кстати, эта формулировка вошла и в резолюцию XII съезда, за которую голосовал и сам генсек. Кроме того, данную формулировку не раз использовали и тогдашние союзники Сталина, например, Бухарин.

Зиновьев и Каменев были возмущены этими публичными нападками и расценили их как открытое нарушение заключенных (конечно, негласно) ранее договоренностей. По этому поводу Зиновьев и Каменев созвали в середине июня совещание членов Политбюро и руководящего ядра ЦК, длившееся два дня.

На этом совещании Сталину был задан вопрос, зачем он опубликовал доклад об итогах XIII съезда на курсах секретарей уездных комитетов при ЦК партии в центральной печати. Сталин ответил, что, мол, ничего дурного сделать не хотел, а имел намерение разбить легенду о том, что в ЦК есть дружная «тройка» (Каменев, Зиновьев и Сталин), которая фактически определяла политику ЦК и правительства. Кроме того, Сталин объяснил, что преследовал цель расширить «ядро, ибо оно стало узким». С этим его стремлением согласились Зиновьев и Каменев. Однако при этом высказались против вынесения подобного мнения для всеобщего обсуждения, тем более в центральной печати. Одновременно Зиновьеву удалось убедить собравшихся в том, что тезис о «диктатуре партии» якобы принадлежал не ему, а Ленину. В результате участники заседания «признали неправильность выступления т. Сталина и принципиальную его ошибку по вопросу о диктатуре партии». Эпизод получил достаточно широкое освещение в исторической науке. Значение его в политической карьере Сталина связано с тем, что с данного совещания фактически берет свое начало образование так называемой семерки[103].

Совещание приняло решение о том, чтобы впредь все высшие руководители партии согласовывали друг с другом свои выступления. Сталин был так глубоко уязвлён самим фактом созыва подобного совещания по столь незначительному, по его мнению, поводу и тем, что большинством голосов его выступление было оценено как «нетоварищеское», что вновь, в третий раз, заявил о своей отставке. Однако она была отклонена, в том числе и голосами Зиновьева и Каменева, хотя никто не мешал им использовать то же большинство голосов, чтобы сместить Сталина. Таким образом, попытка Зиновьева и Каменева мобилизовать против Сталина «параллельный ЦК» окончилась провалом[104]. Под параллельным ЦК имелись в виду прежде всего те члены ЦК, которые выступали против Троцкого. Зиновьев следующим образом обосновывал необходимость существования тогда некоего подобия параллельного ЦК. «Мы должны иметь хоть какое-нибудь место, где в своей среде старых ленинцев мы могли бы по важнейшим вопросам, по которым возможны разногласия с Троцким и его сторонниками, иметь право колебаться, ошибаться, друг друга поправлять, совместно коллективно проработать тот или иной вопрос. Перед Троцким мы лишены этой возможности»[105].

Для Зиновьева и Каменева страшнее Троцкого тогда никого не было, что однозначно свидетельствует об отсутствии у обоих этих «прирожденных вождей» элементарного чувства политического реализма, а попросту говоря, — это бесспорное доказательство их политической близорукости. Но как бы то ни было, Сталин в тот период вынужден был считаться с ними. Но делал он это весьма расчетливо — по его инициативе вместо распавшейся «тройки» неофициально была сформирована «пятерка» путем подключения к «руководящему ядру» занимавшего пост председателя Совнаркома А.И. Рыкова и Н.И. Бухарина. Соотношение сил в этом новом органе власти, хотя и было в пользу Сталина, но все же по ряду причин не могло его полностью удовлетворить. И Рыков, и Бухарин по своим концептуальным воззрениям никак не могли быть причислены к сталинистам. Хотя по многим практическим вопросам они занимали позиции, близкие к позициям Сталина.

В этих условиях генсек взял курс на значительное расширение «руководящего ядра». Во время августовского (1924 года) пленума ЦК состоялось совещание группы тогдашних единомышленников (их с большим правом следовало бы именовать противниками Троцкого, ибо их единомыслие сводилось фактически к одному — общей враждебности по отношению к Троцкому), членов ЦК (Сталин, Бухарин, Рудзутак, Рыков, Томский, Калинин, Каменев, Зиновьев, Ворошилов, Микоян, Каганович, Орджоникидзе, Петровский, Куйбышев, Угланов и несколько других членов ЦК), которое для укрепления руководства партией и предотвращения наметившегося раскола постановило считать себя руководящим коллективом. Будучи сначала одним из инициаторов его создания, позднее Зиновьев стал называть его «фракционным центром».

В ходе работы пленума ЦК Сталин предпринял еще один довольно рискованный, но, очевидно, тщательно продуманный шаг. Он решил укрепить свои позиции по отношению к Зиновьеву и Каменеву, подав демонстративное прошение об отставке. Вот текст этого документа:

В приписке, адресованной Куйбышеву (тогда он был председателем ЦКК) Сталин писал, — «т. Куйбышев! Я обращаюсь к Вам с этим письмом, а не к секретарям ЦК, потому, что, во-первых, в этом, так сказать, конфликтном деле я не мог обойти ЦКК, во-вторых, секретари не знакомы с обстоятельствами дела, и не хотел я их зря тревожить».

Следующее краткое заявление об отставке было написано Сталиным 27 декабря 1926 г. и передано председательствующему на пленуме А.И. Рыкову:

Как видим, генсек использовал демонстративные просьбы об отставке с определенной политической целью: таким путем он показывал своим оппонентам, что не цепляется за свой пост, а с другой стороны, упреждающе выбивал из рук своих противников возможность подобного требования с их стороны. Тонкое политическое маневрирование составляло в арсенале Сталина одно из важных средств укрепления своего авторитета и позиций перед лицом надвигавшейся открытой решительной схватки.

Совещание сформировало свой исполнительный орган «семерку» в составе членов Политбюро — Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин, Томский и председателя ЦКК Куйбышева. Кандидатами в «семерку» были назначены Дзержинский, Калинин, Молотов, Угланов, Фрунзе. Совещание выработало своеобразный устав, регламентирующий деятельность «руководящего коллектива». Он предусматривал жесткую дисциплину, подчинение «семерки» совещанию «руководящего коллектива». «Семерка» фактически подменяла собой официальное Политбюро и создавалась для предварительного рассмотрения и решения вопросов, которые выносились затем на официальные заседания Политбюро с участием Троцкого[108].

Нельзя сказать, что подобный шаг, предпринятый по инициативе Сталина, отвечал нормам устава партии, хотя и соответствовал большевистской практике и восходил еще к временам Ленина, который создавал фракции большинства для борьбы с противниками своей линии. В этом плане Сталин не открывал Америку, он лишь пользовался политическими приемами своего учителя. Однако в новых, казалось бы, более стабильных условиях, когда над страной не висела угроза гражданской войны, когда положение Советского режима характеризовалось устойчивостью, прибегать к подобным методам как-то не подобало. Не случайно, что даже со стороны кандидата в члены «семерки» Калинина (тогдашнего официального главы государства) подобный шаг вызвал серьезные сомнения и даже опасения. В письме к Сталину он выразил свою обеспокоенность: «Мне могут возразить, что я напрасно бью тревогу, что ни о каком создании фракции речь не идет, а просто избрана семерка для согласования по наиболее одиозным вопросам, я бы, пожалуй, решительно и поддержал этот вариант, если бы он понимался так же и остальными членами совещания.

Но насколько у меня создалось впечатление, тенденция совещания, в особенности, она определенно проявлялась у т. Сталина, именно упереться в дальнейшей работе на согласованной фракционной линии»[109].

[94] И.В. Сталин. Соч. Т. 6. С. 209–210.

[95] Adam В. Ulam. Stalin. The man and his era. p. 242.

[97] И.В. Сталин. Соч. Т. 6. С. 227.

[98] Robert Conquest. Stalin. p. 119.

[99] Тринадцатый съезд РКП(Б). Стенографический отчет. С. 224.

[100] Двенадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М. 1968. С. 661.

[101] См. «Известия ЦК КПСС» 1990 г. № 7. С. 72.

[102] Как вскоре выяснилось при разбирательстве этих обвинений, своей оговоркой Каменев был обязан стенографистке, допустившей оплошность при записи его доклада. Однако дело было уже сделано и ему был придан сугубо политический и даже теоретический оттенок. Этот факт довольно наглядно показывает, что противоборствующие силы не гнушались самыми грубыми и примитивными способами, чтобы скомпрометировать своих оппонентов.

[103] Николай Васецкий. Ликвидация. Сталин, Троцкий, Зиновьев. Фрагменты политических судеб. М. 1989. С. 39.

[104] Вадим Роговоин. Была ли альтернатива? «Троцкизм»: взгляд через годы. М. 1992. С. 178.

[105] Трудные вопросы истории. С. 67.

[108] Большевистское руководство. Переписка. 1912 — 1927. М. 1996. С. 297.

[109] Там же. С. 296.