Секунду спустя Савицкий и княжна Собакина стали свидетелями удивительного, почти циркового трюка: из двери с надписью «Администрация» с нечеловеческим воем, похожим на мяв оскорбленного в лучших чувствах помойного кота, вылетел Паша Живой. Он пролетел пару метров, приземлился на четвереньки, выгнул спину дугой, зашипел, вскочил и кинулся было обратно, но по дороге попал в крепкие объятия Петра Алексеевича.
— Что ты там натворил? — спросил Савицкий, с трудом удерживая его.
— Лесник! Пьянь болотная! Это я не химик? — бессвязно выкрикивал Паша.
Савицкий потряс его за плечи, усадил на диван и приложил ко лбу холодный мобильник.
— Все, хватит! — сказал он, сосчитав до тридцати. — Я же говорил, что надо по-честному. Из-за таких, как ты, такие, как она, — Петр Алексеевич величественно указал мобильником на княжну, — думают, что бизнес по-русски — это сплошной обман. Позор! Сиди здесь, я с ним сам сейчас поговорю.
С этими словами он распахнул дверь в «Администрацию».
— Ну-ну, — произнес ему вслед уже успокоившийся Живой. — Может, диванчик менделеевский к двери подвинуть? Чтоб ты попу не ушиб.
Савицкий постоял перед тремя дверями в коридорчике, немного подумал и постучал в ту, на которой было написано «Главный хранитель». Из кабинета послышался усталый голос: «Ты еще здесь?»
Савицкий зашел.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Здорово, коли не шутишь, — ответил бородач. — Ты тоже из комиссии?
— Я хотел извиниться за поведение нашего друга. У нас действительно есть к вам важное дело, но он зачем-то решил вас обмануть. Простите.
— Так он меня вроде бы и не обидел, — мирно ответил хозяин кабинета. — А ты почему за него извиняешься? Ты кто?
— Савицкий Петр Алексеевич, предприниматель.
Бородач встал из-за стола и первым протянул руку:
— Бабст, — сказал он.
— Простите?
— Бабст, — повторил тот. — Фамилия такая. А зовут меня Костя.
— А по отчеству?
— А по отчеству меня еще никто не называл. Не люблю. Если не хочешь обидеть, зови по имени. Ну, так что за дело? Да ты садись, Петюха!
Петр Алексеевич сел и посмотрел на фотографии. «Хороший парень, — подумал он. — А что если с ним сыграть начистоту? А, была не была!»
— Видишь ли в чем дело, Костя, — сказал он вслух. — Я правнук Льва Сергеича Собакина.
— Ого!
Бабст встал, подошел к шкафу и потянул с верхней полки какой-то альбом. Стряхнув пыль, он пролистал пару страниц, извлек одну фотографию и вернулся обратно. Потом внимательно сверил изображение на старинном дагеротипе с лицом Савицкого и широко улыбнулся:
— Похож! На, погляди, — он протянул фото.
С фотографии смотрел молодой человек с гордой посадкой головы и как будто слегка безумным взглядом. Он был облачен в магистерскую мантию. «Дорогому учителю в день защиты диссертации», — прочел Савицкий. Да, некоторое семейное сходство действительно было заметно, особенно в области лба и носа. Петр Алексеевич горделиво вскинул голову.
— Ну так и что, ваше сиятельство? — спросил Бабст. — Решил заняться историей рода? Ты только учти — музейными экспонатами мы не торгуем.
— Нет, дело совсем в другом.
И Савицкий, ничего не утаивая, изложил новому знакомому всю историю со штофом вплоть до увеличения этикетки. Бабст слушал очень внимательно и несколько раз даже произнес: «Е-мое». А когда Петр Алексеевич процитировал первые слова княжеской записки: «Восемь чарокъ отрезвит. изъ аппарата д.и.», — хранитель вдруг вскочил и в волнении заходил по кабинету.
— Знаю я про это дело, — сказал он, не дослушав до конца. — Есть письмо Дмитрия Ивановича на этот счет. Написано после их последней встречи. 1905 год, январь. Пишет он вот что, я наизусть помню: «А в Левушкином предприятии я участвовать не могу. Если русский народ сейчас получит это средство, то последствия могут быть самыми пагубными». Вот так-то.