Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Шонин

Сад, дом и человек представляют собой единый организм, который нельзя расчленить. Человек должен быть здесь. Цветы не расцветут иначе как под его любящим взглядом. Если по какой-то причине человек покидает свое жилище, сад запустеет, дом обратится в руины.

Сад и дом должны по родственному переходить друг в друга. Западные сады пренебрегают этим законом. Западный дом воздвигнут как столп посреди сада, который он игнорирует и которому противоречит. Это немое презрение друг к другу перерастает во враждебность и ненависть. Дом мудреца состоит из нескольких легких строений, стоящих в саду на деревянных столбах, которые, в свою очередь, поставлены на плоские камни. Скользящие двери, чаще всего прозрачные, образуют подвижное пространство и делают ненужными обычные двери и окна. Сад и дом купаются в одном и том же свете. В традиционном японском доме не бывает сквозняков, а только ветер. Дом, благодаря сети галереек и переходов, растворяется в саду. Поистине трудно сказать, кто из них, вторгаясь, поглощает. Это больше чем счастливый брак, это — одно целое.

Камни не просто так положены на землю. Они должны быть частично зарыты. У камня есть голова, спина, а его чрево требует соприкосновения с горячей темнотой почвы. Камень не бывает мертвым, немым. Он слышит удары волн, плеск озера, грохот потока, он жалуется, если несчастен, так горько, что разрывает сердце поэта.

Есть два вида камней: камни стоящие и камни лежащие. Большое заблуждение положить камень, вертикальный по природе. Есть другое — хотя чуть более простительное — воздвигнуть лежащий камень. Самый высокий камень не должен быть выше уровня пола того дома, около которого он стоит. Камень, стоящий под водопадом, который разбивает в своем падении тысячи брызг о его голову, символизирует карпа, рыбу, живущую тысячу лет. Вертикальный камень перехватывает кажи и отсеивает злых духов. Лежащие камни излучают энергию по горизонтальной оси, по направлению головы. Вот почему эта ось не должна быть направлена в сторону дома. Обычно дом ориентирован таким образом, что его оси не совпадают с осями камней. Строгая геометрия дома контрастирует с кривыми и косыми линиями сада, призванными нейтрализовать духов камней. Западный мир копирует систематическую неправильность японского сада, не понимая ее смысла. Неслучайно под выступом крыши располагают желобок, наполненный камешками, — на них стекает дождь. Серые и матовые под солнцем, они становятся черными и блестящими под дождем.

Садовые камни разделяются на три вида: главные камни, вспомогательные и камень Оку. Вспомогательные камни составляют свиту главного. Их укладывают позади лежащего камня линейкой, группируют у основания стоящего камня, или они поддерживают снизу висящие камни. Камень Оку трудно заметить. Его кладут последним — тайный, секретный, он заставляет всю композицию вибрировать, он может сыграть свою роль, оставаясь невидимым, подобно душе скрипки.

Поль

Выйдя на улицу в рассветный час по капризу сна, еще не привыкшему к разнице во времени, я наблюдал пробуждающийся город. Прохожие, с присущей им абсолютной вежливостью, казалось, не замечали европейца, хотя и необычного здесь, одинокого на утренних улицах. Перед каждым рестораном стоял металлический сосуд, в котором горели как хворост палочки, которыми клиенты ели вчера. Палочки — вот и весь столовый прибор. Видя, как мимо проезжают грузовики, собирающие городской мусор, я подумал о дяде Александре. Все было очаровательным в забавном наряде мусорщиков, их широкие шаровары, заправленные в необыкновенные каучуковые сапожки (они по колено, черные и мягкие, большой палец в предназначенном для него отсеке — настоящие ножные варежки), белые перчатки, муслиновый прямоугольник, прикрывающий нос и рот, эластичными шнурками прикрепленный к ушам. Можно было подумать, что сбором мусора занимаются особые люди, даже анатомически отличные от других: ноги, например, у них черные и в трещинах — от грубых городских работ. Грубы и единственные птицы, заполонившие город, — вороны. Слуховая иллюзия? Мне кажется, что крик японского ворона, странным образом, проще, чем у его западного сородича. У меня тонкий слух, но я не мог расслышать что-либо, кроме «Ах! Ах! Ах!», звучащий вроде бы как веселый смех, но в очень мрачной тональности. Я бы дорого дал, чтобы еще раз быть очарованным — хоть один раз — жалобным и серебряным колокольчиком загадочной ночной исландской птицы, которую кроме меня никто не слышал. На некоторых крышах — шесты, увенчанные золотыми мельницами, на них развеваются шелковые, большие и разноцветные карпы, их разинутый рот сплетен из ивы. Причина этому та, что 5 мая — праздник маленьких мальчиков, и каждый карп соответствует ребенку мужского пола, живущему в доме. Еще одна деталь, которая восхитила бы моего скандального дядю… Ничто не может выражать радость больше, чем огромные розы из гофрированной бумаги, их несла какая-то процессия. Увы, грубая ошибка варвара: это оказался похоронный кортеж, а розы соответствовали нашим могильным венкам. Священные лани Нары не преминули выйти навстречу, но не только разочаровали меня, а просто опротивели… Их фамильярность, упитанность, их попрошайнические ухватки делали их похожими на толстых и вкрадчивых монахов, собирающих милостыню, вдобавок и масть их была коричневая и бежевая, как сутаны. Собаки и кошки держались с большим достоинством. От этих грациозных животных и не приходится ожидать другого, как проявления гордости, скромности, они худы и держатся на почтительном расстоянии. В конце концов, представление о земном рае, где все звери мирно сосуществуют с другими животными и людьми в наивной и идиллической близости, несет в себе что-то вялое и отталкивающее потому, что оно противоестественно.

Шонин

Камни изображают некоторых животных, отличающихся сверхчеловеческой продолжительностью жизни. Это — феникс, слон, жаба, олень, на котором едет ребенок. Вот камень, представляющий голову дракона с жемчужиной в зубах, два кустика приставлены на место рогов. Но основные животные-камни японских садов — журавль и черепаха. Часто черепаха изображается с длинным хвостом из водорослей, похожим на бороду мудреца. Журавль — птица трансцендентная, беседующая с солнечными гениями. Черепаха и журавль символизируют тело и дух, инь и ян.

Эти два принципа присутствуют в саду в равной мере и уравновешивают друг друга. У гостя, вошедшего в поместье, глаза обращены на юг, он видит водопад по ту сторону пруда, западная сторона водопада — справа от него. В поместье Гинден это — женская сторона, заповедник пожилых дам, запретная зона, хозяйственная, нечистая земля, область, посвященная осени, сбору урожая, пище, тени, короче — инь. Левая половина — владение князя, мужчин, область церемониалов, приемов, публичная зона, связанная с солнцем, весной и с воинским искусством, это — ян.

Есть два вида фонтанов — вздымающиеся и падающие. И те и другие должны быть в темном, укромном месте. Вода должна зарождаться в камнях и стремительно выпрыгивать вверх, подобно ключу. В XVI веке мастера, создававшие один из водопадов в Самбо-ин в Киото, работали больше двадцати лет, чтобы правильно расположить его. Злые духи летают всегда по прямой с северо-востока на юго-запад. Бегущая вода должна считаться с этим направлением, в ее обязанности входит позаботиться о том, чтобы злым духам было легче найти путь выхода из поместья.

Поль

Этим утром в 4.25 произошел легкий сейсмический толчок. Через несколько минут после этого — сильная гроза и град. Какая связь между этими феноменами? Никакой, без сомнения. Но нельзя помешать разуму, испуганному этими враждебными явлениями, сблизить их, сделав еще более непонятными. Мы — в стране тайфунов и землетрясений. Может ли на самом деле между ними быть причинная связь? Мне отвечает мой учитель Шонин. Тайфун создает на очень маленьком пространстве интенсивное понижение давления, которое вместо того, чтобы разлиться по атмосфере, порождает вихри на своей периферии под влиянием вращения земли. Если допустить, что есть участки поверхности земли, подверженные слабому теллурическому давлению, которое приходит в равновесие под тяжестью атмосферы, то понятно, что резкое понижение давления над такой ослабленной поверхностью провоцирует нарушение равновесия и может вызвать землетрясение.

Тайфуны, землетрясения… Я не могу не думать о связи между конвульсиями неба и земли и садовым искусством, которое соединяет эти две стихии, согласно своим тонким и скрупулезным формулам. Мудрецы и поэты, не думая о великих стихиях, посвящают себя крохотным частичкам пространства, неба и земли, пытаясь изгнать из своего сознания те замечательные дикие игры стихий, которые существовали еще до появления человека, по крайней мере, до возникновения человеческой истории. В катаклизмах можно увидеть гнев или печаль чудовищных детей, раздраженных равнодушием человека, который отвернулся от них, склонясь над своими крошечными строениями.

Шонин ответил мне, что в моих рассуждениях есть доля истины, хотя они слишком эмоциональны. Садовое искусство, находясь на стыке неба и земли, на самом деле — превосходит простую заботу о восстановлении равновесия между человеческим пространством и пространством космоса. Впрочем, Запад не игнорирует совершенно эту функцию человеческого искусства, так как благодаря громоотводу дом предлагает свои услуги, обеспечивая безопасное перемещение небесного огня к центру земли. Но амбиции японского пейзажиста устремляются выше, его знание мудрее, хотя он подвергает свои творения еще большему риску. Уже Джерба и Хверагердхи дали мне пример творения дерзкого, парадоксального, постоянно подверженного угрозе уничтожения — и я могу утверждать, что в час, когда я пишу эти строки, пустыня снова вознесла свои дюны на месте, где был феерический сад Деборы. Японцы устанавливают равновесие между двумя пространствами — человеческим и космическим. Сады расположены в точке их пересечения, они представляют более мудрую попытку творения. Неудачи здесь случаются реже — теоретически они просто невозможны, — но поскольку они случаются, то кажется, что небо и земля стремятся поглотить их в гневном безумии.

В конечном счете, это равновесие — в человеке оно называется безмятежностью — мне кажется фундаментальной ценностью восточной философии. Замечательно, что это представление о внутреннем покое играет такую небольшую роль в христианском мире. Деяния Иисуса исполнены слез, крика, резкости. Последовавшие за ним конфессии развивались в драматической атмосфере. Спокойствие кажется им тепловатостью, равнодушием, если не тупостью. Неудача и дискредитация квиетизма, проповедуемого мадам Пойон в XVII веке, хорошо иллюстрируют то презрение, с которым Запад относится к ценностям, не требующим действия, энергии, патетического напряжения.

Я размышлял над этим, посещая гигантскую статую Будды в Камакура. Какой контраст по сравнению с христианским распятием! Эта бронзовая фигура, высотой в четырнадцать метров, воздвигнутая в центре восхитительного парка, излучающая мягкость, учительную силу и пронзительный ум. Корпус слегка наклонен вперед в позе, выражающей внимание и доброжелательность. Огромные уши, с ритуально удлиненными мочками, все слышат, все понимают, все удерживают. Но тяжелые веки прикрывают глаза, отказывающиеся судить и метать молнии. Свободное платье прикрывает мягкую и полную грудь, в которой, кажется, смешиваются признаки обоих полов. Руки лежат на груди, бездейственные, бесполезные, как и ноги, вывернутые в позе лотоса. Дети играют в тени Основателя. Целые семейства фотографируются перед ним. Можно ли представить себе кого-либо фотографирующимся у ног распятого Христа?

Шонин

Сады, о которых шла речь доселе, — чайные сады, предназначенные для дружеских прогулок, для духовных бесед, для ухаживания.

Есть другие сады, куда нога не ступает, где разрешено гулять только взгляду, где встречаются и обнимаются только идеи. Это суровые сады дзен, их нужно рассматривать только с одной неподвижной, предназначенной для этого, точки, чаще всего с галереи дома.

Дзеновский сад читается как стихотворение, которое запечатлено на бумаге лишь частично, заполнить пропуски — вот дело сообразительного читателя. Создатель сада дзен знает, что роль поэта не в том, чтобы пробудить свое вдохновение, но помочь в этом читателю. Вот почему противоречивость без удержу расцветает у поклонников этих садов. Самурай на время отказывается от своей яростной и грубой простоты. Философ — от изощренной тонкости. Влюбленный предает свою опьяняющую отраду. Но самый поразительный парадокс дзеновского сада состоит в противопоставлении сухого и влажного. Кажется, ничто не может быть суше, чем слой белого песка, в котором расставлены одна, две или три скалы. А на самом деле ничто не может быть более влажным. Извивы, хитро проведенные на песке стальными граблями с пятнадцатью остриями, — не что иное, как волны, наплывы и складки бесконечного моря. А камни, установленные в узкой аллее, ведущей в сад, напоминают отнюдь не шероховатое русло высохшего потока, но наоборот — стремительные водовороты. Это не откос, выложенный плитками, а сухой водопад, окаменевший и застывший на мгновение. Песочное озеро, каменный поток, сухой водопад, тоненькое подрезанное деревце, чей измученный хребет поддерживают два камня, — все это милостыня, раздаваемая по мудро рассчитанной формуле, все это только полотно, по которому каждый созерцатель вышивает свой собственный пейзаж. Все это — мельница, в которой мелются все минутные настроения, превращаясь в состояние безмятежности. В своей внешней скудости дзеновский сад содержит в полной красочности все времена года, все пейзажи мира, все оттенки души.

Дзеновский сад то открывается как естественный пейзаж, то замыкает сам себя между стен или раздвижных дверей или окон в стене, откуда открывается редкий вид на уголок заботливо отобранной природы. Нельзя точно определить, как сад сообщается с окружающей природой. Классическое решение воплощается в низкой стене цвета земли, крытой черепицей, идущей в противоположную от галереи созерцания сторону. Она ограничивает сад, не заслоняя его, и позволяет глазу свободно блуждать в лесной листве, не опускаясь до уровня необработанной земли.

Так же, как актер театра Кабуки играет женскую роль ярче, чем актриса, так и воображаемые элементы сада способствуют рождению фудзеи, по сути, более тонких, чем реальные элементы.

Поль

Я вышел из храма Санджусангендо, где потерялся в громадной веренице тысячи статуй, в человеческий рост, богини милосердия Каннон. Батальон одинаковых двенадцатируких богинь, с возникающим на уровне груди и расцветающим над головой солнечным ореолом, эта толпа из позолоченного дерева, тысячекратно возобновляющаяся литания, головокружительное повторение… да, здесь ко мне вернулся — но только здесь — страх перед размноженным до бесконечности тождеством, который был у меня, когда я приземлялся в Японии. Однако мой учитель Шонин развеял мою иллюзию: эти идолы идентичны только с грубой точки зрения западного профана, замечающего исключительно случайные признаки. На самом деле эти статуи отличаются друг от друга, не говоря уже о месте, занимаемом каждой из них в пространстве, принадлежащем одной-единственной. Вот главная ошибка западной мысли: она понимает пространство как однородную субстанцию, не связанную интимно с сутью вещей, в котором, следовательно, можно безнаказанно эти вещи переставлять, перемещать, менять. Может быть, ужасная эффективность Запада происходит от отказа принять пространство как сложный и живой организм, она — источник всех наших бед. Представление о том, что можно сделать и поместить куда угодно и что угодно — основа нашего могущества и нашего проклятия…

Эта встреча с тысячей статуй-близнецов в Санджусангендо как будто специально подготовила меня к другой, тронувшей меня даже больше. Выходя из храма, я немного пофланировал по окружающей его пешеходной зоне, с ее торговцами оладьями, парикмахерами, банями и старьевщиками. Но вдруг я замер, как громом пораженный, в изумлении, увидев одну картину среди груды разрозненной мебели и безделушек. Эта картина, выполненная в западном стиле, лишь слегка японизированная, была не чем иным, как очень похожим портретом Жана.

В Венеции, на острове Джерба, в Исландии мне случалось напасть на след брата способом, доступным только близнецам, — по появлению в глазах того отчуждающего узнавания, которое меня и ранило, и убеждало, что я на верном пути. И только один раз это не получилось, хотя все условия были соблюдены, — на острове Джерба — с Танидзаки. С тех пор, как я нахожусь в Японии, я ни разу не видел этого огонька, страстно разыскиваемого мною, несмотря на жгучую боль, которую он причинял. Я знаю сейчас, что японец — все японцы — нечувствительны к этому феномену, и благодаря тысяче богинь Санджусангендо я стал понимать почему.

Я вошел в антикварную лавку. Молодая девушка в кимоно, с волосами собранными в традиционный узел, к ней я направился, но она не пошевелилась при моем приближении. Тут из-за занавески вынырнул маленький человек в черной шелковой блузе и стал мне непрерывно кланяться. Мое сходство с портретом было так очевидно, что я ожидал какой-то реакции — удивления, изумления, короче, такой, которая была бы похожа на «огонек» или более отдаленно на то, что мы с Жаном называли «цирком». Ничего похожего, даже когда я подвел торговца к портрету, желая навести справки об авторе. Он улыбнулся загадочной улыбкой, поднял к потолку свои костистые руки, тряся головой с преувеличенной беспомощностью. Короче говоря, он ничего не знал о художнике, подписывавшемся инициалами «У. К.». Я не смог сдержаться и задал вопрос, который так и напрашивался:

— Вы не находите, что человек, изображенный на картине, похож на меня?