Греческая колонизация Северного Причерноморья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Таким образом, в Тиритаке, Мирмекии, Горгиппии и на городище у Фанагорийской крепости мы можем как будто уловить связь «греческого» поселения с предшествующим поселением местных племен, однако, пока ни в одном пункте не установлено наличия сколько-нибудь мощного культурного слоя догреческого времени. Наоборот, городище Таманской станицы как будто свидетельствует о возникновении греческого поселения на новом месте. Вряд ли, однако, таким наблюдениям, при относительно небольшом масштабе выполненных раскопок, следует придавать решающее значение, и дальнейшая разработка этого вопроса является важнейшей задачей исследователей греческих колоний Причерноморья. В пользу того, что греческие поселения не только возникали вблизи и в связи с поселениями местного населения, но что это население отчасти жило в самих греческих городах, по-видимому, говорит обнаружение скорченных погребений в некрополе Фанагории во время раскопок последних лет[118]. Следует при этом иметь в виду, что в предскифское время обряд погребения в скорченном положении характерен не для всех областей Кавказа и, в частности, в степном Прикубанье господствующим является погребение в вытянутом положении, тогда как в горных районах Кавказа и в Крыму преобладают погребения скорченные.

Таким образом, мы видим, что впервые завязавшиеся в VII в. торговые сношения греков с северным Причерноморьем, к концу VI в. привели к образованию двух групп ионийских торговых поселений: одной, более ранней, в северо-западной части Черного моря и второй, несколько более поздней, в районе Боспора Киммерийского.

IX. Импорт греческих изделий в причерноморские степи в VI веке

Со времени основания постоянных греческих поселений импортные греческие изделия должны были во все большем количестве проникать в среду местного населения. И, действительно, мы знаем в степях значительно больше греческих вещей VI в., чем мы могли указать для VII в.

К сожалению, специальной сводки по раннему импорту греческих изделий в Скифию мы до сих пор не имеем, а дать ее в порядке нашего изложения нет никакой возможности.

Ограничимся поэтому только несколькими замечаниями по этому вопросу.

Во-первых на западе, в Приднепровье, греческие изделия VI в. проникают до Подолии, до Киевщины, по-видимому до южных районов Черниговщины. Среди привозных вещей мы имеем целый ряд ранних, первой половины и середины VI в., представленных опять-таки предметами роскоши. В числе их можно, например, указать на ранний коринфский арибалл из кургана на Лысой горе близ Лубен, почему-то не упоминаемый ни в одной из сводных работ по Скифии, кроме статьи А. А. Спицына[119]. К концу VI в. относится появление среди импорта таких предметов, как греческие амфоры для вина, а также и некоторые ювелирные изделия, часть которых, возможно, доставлялась греческими торговцами, хотя и не являлась изделиями греческих мастеров. К числу последних можно, вероятно, отнести предметы, найденные вместе с греческой амфорой второй половины VI в. в кургане у с. Емчеха б. Киевской губернии[120]. Здесь обнаружен серебряный браслет с золотыми львиными головками на концах и пара золотых серег или наушных украшений, в виде круглого золотого щита со скульптурной львиной головкой — умвоном посредине. По характеру работы, форме предметов и изобразительным элементам на них, можно думать, что они относятся не к собственно-ионийскому производству, а скорее к малоазийским изделиям лидийского, фригийского и т. п. происхождения[121]. То обстоятельство, что в Ольвии найдено 5 пар подобных же серег[122], несомненно, указывает на путь, по которому эти вещи проникли в Скифию, но отнюдь не доказывает еще их греческого, ионийского происхождения, как полагал, хотя и без особой уверенности, Б. В. Фармаковский.

Во-вторых, следует остановиться на некоторых ранних греческих изделиях, найденных в Прикубанье, в группе Келермесских курганов.

В числе этих вещей находится ряд изделий из серебра, как, например, золоченое зеркало и ритон ранней ионийской работы, относимые Шефольдом ко 2-й четверти VI в.[123] К этой группе можно присоединить сохранившийся в отдельных обломках неизданный серебряный сосудик Краснодарского музея с изображениями быков, хищников (?) и астральных знаков. Последний по стилю своих изображений является ионийским или малоазийским и, возможно, несколько более архаичным, чем оба предмета из Келермеса. Сосудик этот найден в музее в фондах дореволюционного времени, и место находки его остается неизвестным.

В отношении этих ранних вещей можно говорить с уверенностью о проникновении их на Кубань еще до основания греческих колоний на Боспоре. Следовательно, остается нерешенным лишь вопрос, можем ли мы в них видеть результат доколониальной торговли греческих купцов, доставлявших свои товары на Боспор, или же эти предметы могли попасть на Кубань вместе с вещами восточного происхождения сухопутным путем из Закавказья или из бывших урартских областей, где торговые сношения с греческими городами южного Причерноморья должны были установиться еще в VII в.[124] Обе эти возможности мы должны иметь в виду, хотя вторая и кажется более вероятной. За возможность использования морского пути говорит между прочим факт находки восточных вещей в станице Крымской, т. е. вблизи удобных Новороссийской и Анапской бухт, о чем мы упоминали выше.

Несколько более поздние греческие изделия, вроде бронзовой ручки котла в виде оленя из Ульского аула[125] и чернофигурных ваз из Ульского же аула и из Воронежской станицы, могли попасть на Кубань уже через посредство вновь возникших греческих колоний на Тамани.

Наконец, третий вопрос, на котором нам следует остановиться, касается распределения импортных греческих вещей VII–VI вв. в степях Восточной Европы. Мы можем совершенно определенно наметить три района, в которых этот импорт распространялся.

Первый и самый обширный из этих районов связан с северо-западным побережьем Черного моря и охватывает правобережную Украину и часть левобережья, вплоть до лесостепной полосы на севере. Второй район обнимает Керченский и Таманский полуострова и Прикубанье, примерно до поворота Кубани на запад у г. Крапоткина. Третий район — Подонье — отличается наиболее слабой насыщенностью греческими вещами. Чрезвычайно любопытным является то обстоятельство, что греческие изделия концентрируются во всех этих районах, с одной стороны, в непосредственной близости греческих поселений ка побережье, а с другой — в глубине страны, на большом удалении от моря — на Киевщине и Полтавщине, в Закубанье и на среднем течении Кубани. Менее отчетлива картина на Нижнем Дону. Такое распределение находок свидетельствует, вероятно, не только о наличии в указанных районах сложившихся культурных очагов, но, возможно, также и о характере хозяйственного использования территории местными племенами скотоводов-кочевников (на Дону), полукочевников (на Кубани) или оседлых (на Киевщине и Полтавщине). Надо думать, что кубанские «скифы» зимовали в долине Кубани и прилегающих местностях, а летом выходили со своими стадами в горы западного Кавказа. Донские племена, по предположению А. А. Миллера[126], зимовали в долине нижнего Дона и в его дельте, а летом кочевали вверх по реке на север. Такая же картина, вероятно, была на левобережье нижнего Днепра, тогда как на Киевщине и Полтавщине оседлые поселения скифских племен, по-видимому, находились в районе южной границы лесостепи, где длинной полосой от Подолии до Харьковщины тянутся ранние скифские городища, в числе их знаменитое Вельское — на востоке и упомянутое выше Немировекое — на западе. Летние кочевки табунов и стад этих племен совершались, вероятно, на юг, в степь, где они неизбежно встречались с прибрежными племенами.

Таким образом в целом можно говорить о концентрации находок в предположительных районах постоянного обитания (или зимовок) местных племен.

X. Расширение греческой колонизации в V веке

Нам остается рассмотреть, как развивался процесс греческой колонизации в дальнейшем, уже в V в., когда в сферу его воздействия были вовлечены остальные районы северного Причерноморья, первоначально не привлекавшие греческих поселенцев.

Прежде всего следует коснуться вопроса о Херсонесе, последнем по времени основания из игравших позднее ведущую роль греческих городов в северном Причерноморье. Расположенный в области тавров, этот город возник лишь в последней четверти V в. (около 422–421 гг. до х. э.), что можно считать доказанным после специального исследования А. И. Тюменева[127].

Поводом для переселения сюда колонии из Гераклеи Понтийской (и с Делоса) послужили события Пелопонесской войны. Однако вряд ли есть причины сомневаться в том, что целью основания колонии и в случае Херсонеса являлась торговля с местным населением[128]. Если же стать на эту точку зрения, то на первый взгляд непонятным может показаться, почему именно этот район, занимающий исключительно благоприятное и важное положение на черноморских морских путях, так поздно привлек греков-колонистов.

Разъяснение этого вопроса, как нам и кажется, возможной только при учете состояния местного населения в рассматриваемое время. Все, что мы знаем о таврах по греческим источникам раннего времени, рисует их нам как племя дикое, негостеприимное, несомненно, более отсталое в своем развитии, чем степные скифские племена[129]. Эти исторические сведения дополняются и археологическими памятниками, показывающими, что в VI–V вв. до X. э. племена юго-западного Крыма значительно отставали в культурном отношении от своих соседей в крымской степи. Пока очень недостаточно изученные, эти памятники, представленные, главным образом, погребениями в каменных ящиках, отличаются архаическим характером мегалитической конструкции, коллективными захоронениями в скорченном положении, отсутствием показателей имущественной и социальной дифференциации и другими признаками, характерными для ранних ступеней эпохи варварства.

Таким образом, по всей совокупности наших сведений можно совершенно определенно утверждать, что таврские племена в начальный период греческой колонизации еще не достигли высшей ступени варварства, на которой в VII–VI вв. уже находились скифы, а следовательно, в их среде еще не выделилась прослойка экономически мощной племенной знати, в первую очередь предъявляющей спрос на импортные предметы роскоши. Передаваемые греками сведения об убийстве или принесении в жертву богам пленных и попавших на таврские берега чужеземцев[130] свидетельствуют об отсутствии института рабства. Таким образом, в местной среде юго-западного и южного Крыма отсутствовал и спрос на греческие товары и предложение рабов, основного эквивалента, предлагавшегося первоначально в обмен на них в степных районах Причерноморья. В этом, а не в «крайней бедности» населения[131], причина позднего поселения здесь греков.

Мы еще не можем охарактеризовать процесс внутреннего развития таврских племен в VII–V вв. до х. э. впредь до детального изучения местных археологических материалов, но, очевидно, это развитие как в силу внутренних причин, так и в результате сношений с более подвинувшимися соседями, в первую очередь со скифами степного Крыма, за это время протекало такими темпами, что к последней четверти V в. сложилась новая обстановка, позволившая грекам вступить с населением юго-западного Крыма в такие же, в первую очередь торговые, постоянные сношения, какие они в течение уже двух столетий поддерживали с населением северо-западного Причерноморья, а свыше столетия — с племенами Боспора Киммерийского. Вероятно, часть таврских племен, обитавшая вдоль южного берега Крыма, еще некоторое время продолжала оставаться, в силу большей своей отсталости, вне этих сношений, о чем, возможно, свидетельствует почти полное отсутствие находок греческих изделий доэллииистического времени на всем этом участке[132].

В Херсонесе, как и в Ольвии и на Боспоре, взаимоотношения греческих поселенцев с местным населением после основания города не ограничивалось лишь одною торговлей и военными столкновениями. Мы здесь видим ту же самую картину проникновения местных элементов в среду городского населения с самого раннего времени. Это доказывается наиболее убедительно большой серией скорченных, т. е., несомненно, местных погребений в наиболее древнем Херсонесском некрополе конца V — начала IV вв.[133]

Вторым позднейшим колониальным предприятием греков, представляющим значительный интерес с точки зрения нашей темы, является основание Танаиса в устье Дона выходцами из Боспорского царства. После работ Северо-Кавказской экспедиции ГАИМК в 1923–1928 гг. на Нижнем Дону, старое предположение П. Леонтьева и А. А. Миллера, полагавших, что первоначальный Танаис находился на месте городища у станицы Елисаветовской[134], может считаться доказанным[135].

Как показала в своем исследовании Т. Н. Книпович, возникновение здесь боспорского поселения следует, на основании результатов раскопок, относить к рубежу V и IV вв., причем, ранее здесь существовало местное поселение с находками, характерными для нижнедонской так называемой II культуры, представленной наиболее ярко в Кобяковом городище у станицы Аксайской. Эта культура характеризует локальный вариант в развитии доскифского населения нашего юга, особенности которого определяются большим удельным весом рыболовства в системе хозяйства и рядом своеобразий в материальной культуре, особенно в керамике, выделяющей нижнедонские поселения начала I тысячелетия до х. э. из среды синхроничных им памятников скотоводческих степных племен.

II кобяковская культура хронологически, несомненно, захватывает раннескифское время, что доказывается находкой в этом; слое единичного ионийского черепка, не старше VI в. до х. э.[136], а, может быть, и более позднего времени. Выше залегания этого черепка находилась еще значительная толща слоя II культуры. Еще выше залегала стерильная прослойка, перекрытая, в свою очередь, культурным слоем римского времени первых веков нашей эры.

Таким образом, можно считать, что в Кобяковом городище II культура существовала еще в V в., хотя А. А. Миллер первоначально полагал, что она, относясь к «доскифской» эпохе», может быть непосредственно ей предшествует[137], т. е. в абсолютных датах, очевидно, достигает только VII–VI вв.

На основании наблюдений в Елисаветовском городище Т. Н. Книпович отмечает переживание поздних форм «II кобяковской» культуры в керамике V и даже начала IV вв. до х. э.». уже в сочетании с греческим материалом[138]. Между тем не только в Кобяковом городище, но и в городище станицы Гниловской, также подвергавшемся раскопке, а судя по подъемному материалу, и во всех других нижнедонских городищах, отсутствуют находки периода между «II культурой» и временем около начала христианской эры[139].

На основании первых отчетов А. А. Миллера, Ростовцев выдвинул предположение об оставлении Кобякова городища в связи с завоеванием рассматриваемой области скифами «не позже VII века», тогда как возобновление жизни на нем связывается не с первичным основанием Танаиса, а с его новым расцветом в римское время[140].

Если вторая половина этого тезиса не вызывает фактических возражений, то в свете приведенных данных первая его часть требует значительного изменения. Прекращение жизни на нижнедонских городищах, кроме Елисаветовского, хронологически совпадает примерно именно со временем основания Танаиса выходцами из Пантикапея. Нельзя не поставить эти явления во внутреннюю связь между собой. Очевидно, создание крупного торгового центра в устьях Дона на первых порах привело к сосредоточению в нем всего населения дельты, причем возможно и насильственное уничтожение ряда соседних поселений.

Нужно при этом помнить, что Танаис никогда не был чисто греческим поселением, а с самого начала своего существования отличался от других колоний гораздо более резко выраженным смешанным характером[141].

[118] 118 В. Блаватский. Раскопки в Фанагории в 1938–1939 гг., ВДИ, 1940, № 3 4, стр. 290.

[119] 119 Труды VIII Археол. съезда, т. IV, М., 1897, табл. LXXXII; хранился после 1917 г. в Полтавском музее. Ср. А. А. Спицин, Скифы-пахари ИАК, вып. 65, 1918, стр. 121. По классификации Humfry Payne, данной в его монографии Necrocorinthia, Oxford, 1931, арибалл датируется годами 625–600 (Early Corinthian), или 600–575 (Middle Corinthian).

[120] 120 Б. В. Фармаковский, Архаический период в России, MAP, 34, 1914, табл. XII, 7–8 (браслет), IX, 6–7 (серьги) и рис. 4 на стр 31 (амфора). Ср.: Археол. Изв. и Заметки, I, 1893, стр. 19–20.

[121] 121 К браслету из Емчехи наиболее близкую аналогию представляет бронзовый браслет, обтянутый серебром, с золотыми львиными головками на концах, найденный в Камейросе на о. Родосе: Marshall, Catalogue of the Jewellery in the Britisk Museum, 1911, табл. XIII, № 1205, Сходные браслеты оттуда же: № 1204, 1206, 1207 на той же таблице. Близкие, хотя и несколько более поздние браслеты имелись и в собрании Нелидова, см. Pollak, Klassisch-antike Goldschmiedearbeiten im Besitze… von Nelidow in Rom Leipzig, 1903, табл. XVII., № 400 и № 402.

[122] 122 Фармаковский, указ. соч., табл. IX 1–5 и стр. 24–26.

[123] 123 Schefold, Der skythische Tierstil, ESA, XII, 1938, стр. 9. Об отсутствии в Келермесских курганах греческой керамики и несостоятльности их датировки второй половиной VI в. см. мою статью „Моздокский могильник в ряду памятников Северного Кавказа" в сб. „Моздокский могильник" изд. Эрмитажа, 1940, стр. 37–38.

[124] 124 Ростовцев, Скифия и Боспор, 1925, стр. 333 (Skythien und der Bosporus, 1931, стр. 297) указывает, что келермесские ритон и зеркало скорее проникли через южное Причерноморье, чем через Ольвию или Пантикапей. Об урартских бронзовых изделиях в Греции и Этрурии, свидетельствующих о ранних торговых связях, см.: Lehmann-Haupt, Armenien einst und jetzt, II, 2, Berlin, 1930, стр. 539; E. Herzfeld, Khattische und chaldische Bronzen, Janus, I, Wien, 1921, стр. 145 слл.

[125] 125 Известия Росс. Акад. ист. матер, культуры, т. II, П., 1922, стр. 193–203, табл. 15, ручка датируется началом VI в.; Sсhеfоld, указ. соч., стр. 14 — самым его концом.

[126] 126 Незаконченное и неизданное описание курганного могильника у ст. Елисаветовской в Донской дельте (рукопись приблизительно 1931–1933 гг.).

[127] 127 А. И. Тюменев, Херсонесские этюды, ВДИ, 1938, № 2 (3), стр. 245–264; С. А Жебелев, Возникновение Херсонеса Таврического ДАН-В, 1930, № 9, стр. 157–162.

[128] 128 E. Н. Minns, указ. соч., стр. 440, отмечает, что первоначальное заселение Херсонеса, в отличие от всех остальных колоний, возможно не было связано с торговыми целями.

[129] 129 Последняя сводка дана в статье В. Н. Дьякова, Древняя Таврика до римской оккупации. ВДИ, 1939, № 3 (8), стр. 72–86.

[130] 130 Геродот, I, 103; IV, 103; Ср. также предание об Ифигении: Anonym periplus, § 79 (Латышев, Изв., I, 283).

[131] 131 Дьяков, указ. соч., стр. 86.

[132] 132 Единичные черепки греческой керамики VI–V вв. найдены в ур. Форос: Н. И. Репников, Предполагаемые древности тавров, Изв. Тавр, общ. ист., арх. и этн., т. I, (5S), 1927, стр. 140; немногочисленные обломки краснофигурных ваз IV в. найдены при раскопках 1935 г. на Ай-Тодоре: В. Н. Дьяков, ВДИ, 1939, № 3, сгр. 86, прим. 1, В. Д. Блаватский Раскопки Харакса в 1931, 1932 и 1935 гг., ВДИ, 1938, № 2 (3), стр. 334. упоминает лишь доримские находки IV–I вв. до х. э. без указания их состава.

[133] 133 Г. Д. Белов, Отчет о раскопках в Херсонесе за 1935—36 г., ГИЗ Крыма1938, стр. 163–195. С. И. Капошина. Скорченные погребения Ольвии и Херсонеса, Советская Археология, VII, 1941, сгр. 161–173, Предположение последнего автора, что в херсонесских погребениях мы должны видеть не тавров, а скорее скифов, ничем не доказывается.

[134] 134 П. Леонтьев, Археологические разыскания на месте древнего Танаиса. Пропилеи, IV, М., 1854, стр. 504–519; А. А. Миллер, К вопросу о Танаисе, Гермес, 1909, № 3, стр. 77–79.

[135] 135 Т. Н. Книпович, Опыт характеристики городища у станицы Елисаветовской по находкам экспедиции Гос. Академии истории материальной культуры в 1928 г., ИГАИМК, вып. 104 (Сборник „Из истории Боспора“) М — Л, 1934, стр. 111–201, в особенности стр. 183 слл. Ср.: С. А. Жебелев Боспорские этюды, III. Был ли Танаис разрушен Полемоном? там же стр. 37–45; Rоstоwzеw, Skythien und der Bosporus, 1931, стр. 137.

[136] 136 Определение черепка дано Б. В. Фармаковским, место его залегания охарактеризовано по моим личным наблюдениям. См.: Т. Н. Книпович, К вопросу о торговых сношениях греков с областью р. Танаиса в VII–V вв. ИГАИМК, вып. 104, 1935, стр. 108, прим.

[137] 137 А. А. Миллер, Краткий отчет о работах Северо-Кавказской экспедиции в 1924 и 1925 гг, СГАИМК, I, 1926, стр 125.

[138] 138 T. H. Книпович, там же; ее же, Опыт характеристики городища у ст. Елисаветовской, стр. 173–175.

[139] 139 А. А. Миллер. Археол. работы Северо-Кавказской экспедиции в 1926 и 1927 гг. СГАИМК, т. II, 1927, стр. 91—100.

[140] 140 Rostowzew Skythien und der Eosperus, 1931, стр. 147.

[141] 141 Ср. В. Ф. Миллер Эпиграфические следы иранства на юге России, ЖМНП, 1886, Октябрь, стр. 232; его же Осетинские этюды, III, М, 1887; С. А. Жебелев. Боспорские этюды. Был ли Танаис разрушен Полемоном? Сб. „Из истории Боспора“, ИГАИМК, вып. 104, стр. 44–45 (варварские имена в римское время).