Параллельная ботаника: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если сегодня мы владеем теми основными положениями знаний, которые позволяют нам продолжить наше изучение параллельных явлений, то мы в достаточной степени обязаны этим случайному открытию той картины Мелье. Но более важным в конечном счёте было вдумчивое и терпеливое исследование, которое позволило двум французским учёным определить истинную природу Protorbis, который является, несомненно, в высшей степени аномальным и причудливым. (табл. XVII)

Род Protorbis, в котором P. foetida — лишь одна разновидность, имеет некоторые несомненные черты подобия семейству грибов. Они включают форму, цвет и непрозрачность. Что отличает Protorbis от его кузенов с другой стороны границы — это неправильность его очертаний и исключительная массивность шляпки, которая менее похожа на шляпку гриба, нежели на какой-то огромный чёрный трюфель. Важность Protorbis заключена в отсутствии его точных измерений. Он может иметь любой размер, от бесконечно маленького до бесконечно большого; в этом отношении он напоминает нам первую флору из когда-либо существовавших, которая в своей совершенной прозрачности была абсолютно невидимой и потому никаким образом не подчинялась концепции измерения. Вообще, есть мнение, что фактически Protorbis наряду с тирилом являются одними из самых ранних параллельных растений. Некоторые экземпляры в пустынях Нью-Мексико и Аризоны, согласно Энтигасу, столь же велики, как близлежащие mesas, и действительно часто принимаются за эти холмы с их плоскими вершинами, несмотря на различия в форме и веществе. Protorbis фактически состоит из вещества, которое лишь при поверхностном знакомстве имеет облик камня. Если его стукнуть обычным геологическим молотком, оно испускает высокий металлический звук в полную противоположность своей тяжеловесной и матовой наружности. Безматериальность, которая является атрибутом большей части параллельных растений, в случае с Protorbis должна рассматриваться в ином свете и быть полностью пересмотрена. В смысле материала без всякой проверяемой внутренности, имеющего обычную плотность и лишённого любой измеримой характерной тяжести, мы можем всё ещё говорить о безматериальности или невещественности. Но в то же самое время кто-либо, не сведущий в путях параллельной ботаники, может увидеть или коснуться растения и объявить его — согласно его размеру — большим холмом или по сути бесформенным металлическим предметом.

За исключением P. minor, который немедленно распадается от легчайшего прикосновения руки просто-напросто в щепотку белого порошка, все экземпляры Protorbis могут перевозиться (если размер позволяет), а их сохранение не требует никаких специальных методов или условий окружающей среды.

Табл. XVII Protorbis

Дюмаск составил список из семи разновидностей Protorbis, делящихся в основном по разнице в размерах. Это: колорадский проторбис; P. foetida; P. minor; катачекский проторбис; P.bisecta; P. inopsa и P. torbis. Эта классификация, которая теперь принята всеми учёными, первоначально подвергалась значительной критике. И мне кажется, у критиков была хорошая позиция. Как растение, которое не имеет никаких жёстких измерений, для которого теоретически возможным является любой размер вообще, может быть разделено на семь разновидностей по критерию, основанному прежде всего на размере? За исключением P. minor, представляющего собой особый случай из-за своих уникальных свойств, это произвольное разделение видится скрывающим наиболее существенную особенность вида: путь, которым оно изменяется от одного растения до другого, такой, что каждый индивид — это фактически свой собственный вид, никогда больше не повторяющийся каприз природы.

Более того, форма Protorbis менее постоянна и согласованна, чем у других растений; это факт, который сам по себе делает общее описание более трудным. Такое растение обладает не только индивидуальным размером, но также и своей собственной формой. Некоторые из Protorbis в Колорадо и Нью-Мексико, которые стоят в пустыне плечом к плечу с mesas, имеют стволы почти такой же ширины, как шляпка сама по себе. Они фактически имеют цилиндрическую форму и почти неразличимы среди окружающих холмов. В других случаях, как у Protorbis из Каманчистана, обнаруженного сыном Ковольского, ствол не толще, чем ствол дуба.

У почти всех известных экземпляров шляпка округлённая и гладкая. Фактически она довольно похожа на вершину человеческого черепа, или напоминает шляпку гриба, за исключением её размера и цвета. В тундре Катачека, во время поездки через Сибирь и в окрестностях китайской границы, Дюмаск наткнулся на экземпляр Protorbis с шляпкой, покрытой выростами, похожими на тирилы. С первого взгляда он принял их за паразитические наросты, но более близкое знакомство показало, что они были неотъемлемой частью растения, «почти как будто этой морфологической аномалией он желал выразить протест против своей свинцовой неподвижности, бунт против своей собственной аморфной и тупой внешности, делая отчаянную попытку достичь лёгкости и элегантности воздушных вещей»[28]. В настоящее время известный как катачекский проторбис, он попал в каталог параллельной ботаники как аномальная разновидность, но вполне возможно, что он является единственным известным примером иного вида вообще, только с несколькими незначительными чертами сходства с Protorbis. (табл. XVIII)

Индийский P. minor, который обитает в относительном изобилии в джунглях Яндура и в горах Тампала, не крупнее гриба. Экспедиция Миддлтона первой использовала стеофитирол, чтобы упаковать эти растения, которые обычно не переносят прикосновений. Образцы, которые они привезли, теперь демонстрируются в небольших пластмассовых кубах в Зале параллельной ботаники бирмингемского Музея естествознания. Кто-то может выразить удивление, что Бирмингем, один из главных индустриальных центров Великобритании, и уж конечно никак не Мекка для интеллектуалов, обладает одной из наиболее важных и полных коллекций параллельных растений в мире. Однако, мы должны иметь в виду, что угольные пласты этой местности давно сделали Бирмингем великим сталеплавильным городом, и вполне логично, что экономический интерес к природным ресурсам, которые лежат просто под поверхностью земли, должен привлечь те науки, которые также драматично развивались в течение восемнадцатого и девятнадцатого столетий, и были тесно связаны со стремительным прогрессом технологии во время Индустриальной Революции. Открытие важных отложений, содержащих окаменелости, стимулировало палеонтологические исследования в этой области, а они, в свою очередь, привлекли зоологов, ботаников, и, в конечном счёте, студентов паработаники вроде Уэллса и Джозефа Миддлтона. Культурное развитие города, конечно, не останавливалось, и Бирмингем обзавёлся большим университетом, муниципальной галереей искусств и симфоническим оркестром.

Уже в самом начале многие богатые промышленники были осведомлены о том, что их экономические чудеса, воплотившиеся за счёт рабочего (или, скорее, трудящегося из последних сил) класса, становились причиной усиливающегося негодования, и они поняли, что среди интеллектуальной элиты страны их люди смотрелись без особой симпатии. Поэтому они искали способы приложить свои имена к предприятиям высокого культурного и морального престижа, которые в то же самое время не были слишком удалёнными от сферы их непосредственных интересов.

Идея насчёт важного музея естествознания, специализирующегося на подземных науках, была предложена в 1896 году сэром Освальдом Оттертоном на историческом собрании Угольного Клуба, и несколькими годами позже она стала воплощённой причудой. Щедрые пожертвования были увековечены для благодарной публики на памятных табличках, которые выстроились в ряд у входа в каждый зал. Зал параллельной ботаники первоначально финансировался сэром Джонатаном Ховерли, что должным образом увековечено на солидной плите чёрного мрамора.

Табл. XVIII Катачекский Protorbis

Зал имеет соответствующие размеры, приблизительно десять метров на пять; на одной стороне два больших окна, через которые открывается вид на парк, где деревья всех известных видов, каждое из которых несёт своё имя и название, застыли, словно на покрытой травой сцене в середине ботанической комедии Сэмюэля Бекетта. По сравнению с ними параллельные растения, размещённые вдоль других стен и в трёх центральных витринах, кажется, каким-то волшебным образом нашли своё естественное окружение. Возможно, это имеет место потому, что окружение столь явственно музейное, слегка вне времени и изолированное от заурядной суматохи мира. Выдающимися по размеру являются большие листья Camporana, трёхметровой высоты, которые доминируют в зале в центре длинной стены; модель Giraluna gigas, бронзовая копия самого маленького растения в группе леди Изобель Миддлтон, которая была пожертвована музею Мессенсом, который руководил реконструкцией группы (ныне в Британском Музее); и три так называемых ствола Solea, предоставленные для выставки Laboratorio delle Campora.

Ближняя к входу витрина содержит разнородное собрание важных документов, включая известное письмо от Джакопо делла Баркаччии (пожертвованное итальянским правительством), записи Малгуэны относительно Sigurya, камера с полиэфимерольной линзой, которая позволила Нортону фотографировать Giraluna из Тампалы, и маленькую скульптуру г-жи Арп, которая идентична гипсовой модели Artisia, выставленной рядом с ней. Витрина в дальнем конце содержит фрагменты окаменелостей, конкреций и отпечатков, а также маленькую коллекцию семян, плодов, фрагментов ложнокоры и других парамиметических объектов, пожертвованная сэром Джоном Эверстоном.

Центральная витрина, которая вместительнее, чем другие, содержит такое сокровище, как Protorbis minor из экспедиции Миддлтона. Она оборудована специальной системой освещения, предназначенной для того, чтобы показать трёхмерность растений, поскольку при обычном освещении, закреплённые в своих пластмассовых кубах, они склонны терять то проявление массивности, которое характерно для всех разновидностей Protorbis. Коллекция состоит из двенадцати очень похожих экземпляров, почти все в превосходном состоянии.

Особенно красивый образец — тот, который леди Изобел Миддлтон окрестила «Удачей новичка», потому что он был первым из того, что она нашла. Его общая высота — восемь сантиметров, и шляпка довольно неправильной формы, диаметром приблизительно равна высоте растения. Его чёрный цвет определенно более чёрен, чем цвет любого из других образцов в витрине. Растение создаёт впечатление того, что находится в объятиях черноты, словно ночь, которая однажды скрыла его, всё ещё цепляется за него, словно матовая кожа.

Эта бесконечная чернота Protorbis, и особенно бирмингемского P. minor, стала одной из наиболее интересных и оригинальных особенностей лекции, данной Нортоном в Угольном Клубе и частично опубликованной в ежегодных Протоколах Клуба. По Нортону, чёрный цвет P. minor — это ne plus ultra среди цвета параллельных растений. Чтобы почувствовать его во всей полноте и бросить беглый взгляд на его значение, мы должны пересмотреть в полном объёме наши отношения с внутренней стороной вещей. «Мы не признаём того, — сказал Нортон, — что есть различие между внутренним и внешним ландшафтом, и мы склонны переносить на внутренний мир вещей их освещённую солнцем оболочку как она есть, без изменения, нелепо освещённую несуществующим светом. Таким образом мы воображаем внутренность нашего тела: многоцветный пейзаж, в котором кроваво-красный и желчно-зелёный смешиваются на палитре, и только это является достаточно знакомым. Мы можем только предполагать, что мог бы быть чёрный орган, чтобы понять, что Сатана обладал нами, и что только наиболее сильный сеанс экзорцизма когда-нибудь вернёт свет дня нашим жизненно важным частям. Если любой, кто видит внутреннюю часть вещей как непроницаемую темноту, рискует получить диагноз неизлечимо депрессивного больного, то, пожалуй, наш истинный невроз состоит в отсутствии у нас способности видеть и принимать вещи такими, какие они есть в действительности».

Нортон продолжает рассказ о том, как, будучи в Индии, он научился думать о внутренней стороне вещей, не причиняя насилия их целостности, как он сумел думать о своих собственных наиболее ценных органах, лёгких, сердце и печени, как о чёрной плоти, погружённой в чрезвычайную черноту его тела, и не ощущать дискомфорта от этой мысли. И затем, однажды, он вдруг понял черноту Protorbis. «Достаточно логично, — написал он, — что растения, у которых нет никакой настоящей и характерной сущности, а только экзистенциальный континуум, ограниченный исчерпанием их собственной формы, не должны иметь внешности, подобной внешности других вещей на земле. Внешняя сторона, которую мы видим в их случае — это не своеобразная обёртка, которая содержит, скрывает и защищает несуществующие огни и цвета, а просто видимый предел их внутренней темноты. Они являют себя нам во всей своей полной наготе, точно показывая нам, каковы они в действительности».

Люди народности амишед из Тампалы отлично знакомы с P. minor, который они называют бахан. Английский офицер, присланный в эту область вскоре после Первой Мировой войны, некий майор Джеймс Рональдсон, заинтересовался их этнологическими проблемами и оставил нам документ, дающий информацию о ряде местных легенд, в которых явно фигурирует бахан. В то время ни один европеец никогда не видел растение, и даже Рональдсон был убеждён, что это было вымышленное растение, плод воображения народа. Но много лет спустя он наткнулся на Протоколы Угольного Клуба и без труда идентифицировал растение, описанное Нортоном, как легендарный бахан. Хотя ему к тому времени было около восьмидесяти, майор Рональдсон вошёл в контакт с известным ботаником-фотографом и послал ему свой сборник легенд Тампалы. Они вдвоём встретились у Бенсингтона в Кенте, и фрагменты беседы, которая произошла в саду коттеджа под большой плакучей ивой, к которой майор Рональдсон, неисправимый остряк, любил обращаться как к своей «плачущей вдове», были опубликованы как длинное приложение к Анналам Бирмингемского музея естествознания в 1974 году.

Из легенд, рассказанных Рональдсоном, наиболее интересна та, которая наиболее явно относится к P. minor. Вот она полностью:

Эта легенда — наиболее чёткое доказательство того, что бахан людей племени амишед — это ни что иное, как Protorbis minor, открытый леди Миддлтон. Упоминание о долине Андрапати и лесе деревьев гененза, описание чёрного-как-ночь цвета растений и их странного избегания прикосновений — всё это не оставляет у нас никаких сомнений в этом. Нам остаётся только выяснить, когда сложилась легенда. Рамеш Драпавати, профессор санскрита в университете Бароды и специалист по «Вадрахане», относит историю в её существующей форме к эпохе Пачина, но не исключает, что она могла бы быть намного старше, датируясь, возможно, даже эпохой Акда. Такая датировка подтвердила бы гипотезу, выдвинутую Мессенсом, согласно которой Protorbis, наряду со скромным тирилом, является одним из первых параллельных растений на земле.

Компактная и простая форма обоих этих видов показывает довольно низкий уровень растительноподобия, который, тем не менее, в своей изумительной неподвижности, заряженной усмирённой яростью, создал прелюдию для растительного царства, которое тысячи лет спустя мягко высветилось на чернозёме нашего сознания.

Часть третья. Эпилог

Дар Таумаса

На протяжении нескольких лет швейцарский биолог Макс Шпиндер собирался на летние каникулы в Эмплос, группу маленьких белых домиков на краю земель Hotel Peleponnesus, высоко на утёсах мыса Антонозиас. Прошлым летом, гуляя под вековыми соснами, он встретил американского археолога Джона Харриса Альтенхауэра, который прибыл в Эмплос, чтобы изучить близлежащие руины храма Кано для принятия решения о том, стоит ли привлекать Крэнстонский университет к интенсивной программе раскопок. Эти два человека, разделяющие любовь к Греции и страсть к исследованию неизвестных миров, скоро стали верными друзьями.

Однажды утром они решили выйти на прогулку по утесам, по тропе, которая ведёт через заросли сосен и миртов и на расстоянии трёх километров от Эмплоса достигает белоснежных фрагментов храма Кано, разбросанных в подлеске под очищающим светом солнца. Они говорили о своей работе, и Шпиндер сожалел о скептицизме, с которым научные круги, и даже некоторые из его собственных коллег, встречали новости, касающиеся фактов, которые были пока ещё необъяснимы, но которые он уже доказал экспериментально. Когда они были на расстоянии броска камнем от руин, Альтенхауэр прервал его, чтобы заметить, что больше двух тысяча лет назад, на этом самом месте, где они гуляли, Гераклит и Теэтет вели известный диалог, увековеченный Платоном.

Взяв своего друга за руку, как будто желая воссоздать сцену, с иронически театральным жестом он продекламировал ключевое предложение диалога: «Но если тебе, о Теэтет, придётся увидеть среди миртов ягоду, белую, словно жемчуг, и угловатую, как куб, отверг бы ты её с презрением и отвращением как ужасную прихоть природы, или взял бы её с радостью и благодарностью, как божественный дар Таумаса?»[30] И в этот момент Шпиндер грубо стряхнул руку Альтенхауэра со своей руки, сошёл с дорожки и стал настойчиво прокладывать путь сквозь плотный подлесок, пока не достиг большого куска белого мрамора, возможно, блока колонны, который лежал, почти целиком скрытый от взглядов примерно в десяти метрах от дорожки. Там он остановился, наклонился и, почти подавив эмоции, позвал своего друга. Когда Альтенхауэр присоединился к нему, взволнованный тем, что же, спрашивается, случилось, Шпиндер указал на два странных чёрных растения не больше двадцати сантиметров высотой, которые стояли вертикально, словно маленькие бронзовые статуи посреди крошечной прогалины, в маленьком круге голой земли среди колючего кустарника.

[28] Pierre-Paul Dumasque, «La Protorbis de Katachek» (Journal des Sciences Biologiques, December 1969).

[30] У греков Таумас был богом чудес. В диалоге Платона, на который ссылался Альтенхауэр, Сократ говорит: «Удивление — это эмоция, надлежащая философу, и философия начинается с удивления. Он был мудрым знатоком родословных [богов], который сказал, что Ирис, посланница небес, была дочерью Таумаса». (перев. Jebb)