Параллельная ботаника: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К. Г. Уоддингтон, бывший директор Института генетики животных в Эдинбургском Университете — это один одним из немногих учёных, кто попытался описать формальное различие между произведениями человека и природы, опираясь для наглядности не только на одноклеточное животное Aulonia hexagona, но также и на скульптуры Генри Мура и Барбары Хепворт. В очерке о природе биологической формы он обрисовывает проблему таким образом:

На первый взгляд фактор роста, упомянутый Уоддингтоном, мог бы показаться веским критерием, но в действительности он не объясняет по-настоящему нашу мгновенную способность различать естественные и сделанные человеком предметы. Рост — это, конечно, жизненный процесс, но он имеет место на протяжении долгих периодов времени, и вовлечённые в него морфологические изменения происходят на субклеточном уровне, невидимые невооружённым глазом. Мы не видим рост, мы просто знаем из предыдущего опыта, хранящегося в наших воспоминаниях, что нечто выросло.

Венгерский биофилософ Кормош Маремш в своём критическом анализе теории Уоддингтона обращает внимание на то, что, если рост фактически является критерием для разделения между природными и созданными человеком вещами, мы бы обнаружили, что трудно объяснить уменьшение. В особенно замечательном отрывке он сравнивает гальку с бильярдным шаром и подчёркивает тот парадокс, что, хотя они оба достигли своей окончательной формы путём постепенного уменьшения объёма и упрощения их первоначальных форм, галька (состоящая из инертного материала) всё ещё остаётся узнаваемой как природный объект, тогда как шар (сделанный из слоновой кости, живого вещества) — вполне очевидно является искусственным предметом.

Чем же тогда является процесс восприятия, посредством которого, ни секунды не колеблясь, мы отличаем естественные вещи от вещей, сделанных человеком? Чем в точности является то качество органичности, которым мы наделяем первое и в чём отказываем второму?

В 1778 году Эбенфасс (The Living Machine) был первым, кто ввёл слово «organisch», когда касался живых организмов. Для немецкого философа термин обладал абсолютно точной функцией: описывать комплекс органов, согласованных гармонично. Но мало помалу, по аналогии с семантическим сдвигом, слово приняло другие и всегда более широкие значения, которые стало всё труднее и труднее определить. В настоящее время мы не думаем дважды о том, чтобы использовать это для описания стиля дома, качества партии товара, формы плавательного бассейна. Но в общем мы могли бы говорить о том, что органичность — это качество, которое характеризует формы природы и которое отсутствует в изделиях человека.

Проблема сравнения природы с искусственно созданным предметом уже была осознана и обсуждалась, хотя довольно поверхностно и всегда в пределах сферы эстетики, многими греческими философами. Но лишь много веков спустя, в эпоху Просвещения, появление элементарных научных технологий позволило ей стать объектом более основательного анализа. То, что она была актуальной темой в начале девятнадцатого века, ясно показывает, хотя лишь косвенно, эскимосская легенда, пересказанная канадским этнологом Филипом Уэллесом (Men and Myths of the Northwest, Vancouver, 1842).

Уэллес, который много лет жил с эскимосами племён инклит и тавайда, описывает легенду как «современную волшебную сказку, вдохновлённую контактом с канадскими торговцами, предлагающими изготовленные фабричным способом товары вроде мячей, стаканов, бус, механических игрушек и даже часов в обмен на шкуры, кость и китовый жир». Легенда была рассказана ему шаманом деревни Фойпу, что у подножия гор Квапуна. Вот она:

«И он всё ещё бежит за совершенным шаром» — таков был иронический комментарий Уэллеса, предвосхитив на столетие наше собственное неодобрение индустриально-потребительского общества.

Первым, кто противопоставил понятия природы и искусственности не просто с концептуальных, интеллективных и моральных точек зрения, а в основном с феноменологической точки зрения, был Кормош Маремш. В своём исследовании органичности, «Восприятие и Природа», работе основополагающей важности как для изучения биологии, так и для понимания искусства, путём долгого и скрупулёзного анализа технологии, в которой он прослеживает эволюцию органичности в целом, он приходит к следующему её определению: «непрерывная борьба человека за главенство над хаотичной обречённостью природы с целью сделать её постижимой и просматриваемой». Начиная со дня, когда человек впервые взял камень, чтобы хранить и использовать («первый реальный человеческий жест»), он описывает направление и постепенное преобразование примитивных инструментов и бытовых вещей в промышленно производимую и ориентированную на потребителя технику наших дней. Он видит в развитии изготовленных предметов медленное проникновение языка, который мало помалу меняет их функцию, производя всё более и более абстрактные формы. Тогда как природные объекты не имеют никакой другой функции, нежели существовать в себе, той, которую они выражают морфологически своим единством внешности («самопредставление» Портманна[15]), изготовленные вещи нуждаются в двух факторах эффективности, один из которых механический, а другой символический. «Наравне с механической функциональностью, — пишет Маремш, — человек всегда склонен выбирать для вещей, которые он делает, решение, которое будет самым богатым по информативности, наиболее наполненное смыслом. И таким образом язык предметов подвергся развитию, сравнимому с развитием языка слов: он уже имеет свои собственные грамматику, синтаксис и риторику». И ещё: «История технологии показывает нам постепенное преобразование вещей для использования в объекты обладания, принадлежностей, которые убедительно являются механическими, в ритуально- и абстрактно-лингвистические инструменты».

Если Маремш видит эту эволюцию как результат экономической и политической борьбы, психолог Вольфганг Келлер считает, что он может выделить в ней некоторые психологические причины, свойственные идеативному процессу. Особенно он отмечает то, что называет «геометрическим импульсом», который фактически является названием его недавно изданной книги.[16] Проводя границу различия между инстинктом и импульсом, немецкий психолог пишет: «Хотя некоторые животные обладают зачаточным геометрическим инстинктом, обычно связанным со стандартизованным производством единого объекта (паутина паука, соты), только человек, одарённый воображением, обладает способностью проектировать, проверять, и непреодолимым побуждением выражать вещи в конкретных терминах».

Он продолжает объяснять, что «видение воображаемой вещи — это, как правило, прежде всего, интерполяция, стилизованная и ставшая гештальтом. Её формы появляются в сознании не путём постепенного и систематического дополнения по одной части в каждый момент времени, а одновременным появлением целого. Этот идеативный процесс характеризуется чередованием предположений, которые обязаны достичь высшей точки в выборе формы, которая, в противоположность хаосу реального мира, наилучшим образом представляет чётко распознаваемый порядок, вроде порядка в геометрии.

„Проект“, который является планом, делающим воображаемый объект определённым, тяготеет к выбору из всех придуманных форм ту, которая легче всего воспринимается как гештальт, как организованное геометрическое целое. Эта склонность к геометрии, уже институционализированная в профессии „дизайнера“, ответственна за быстрое появление наиболее абстрактных объектов, всё более и более отличающихся от естественных форм».

Затем Келлер указывает, что геометрический импульс не ограничивается созданием объектов, но также, кажется, подчиняет себе нашу интерпретацию всего вокруг нас, включая природу. Будучи не в состоянии принять хаос, который характерен для свободных форм природы, человек заключает их в тюрьму определимых и измеримых схем, и его собственное тело не является исключением из правила.

Результат целой жизни, посвящённой измерению природы, обширное и исчерпывающе полное издание Д’Арси Томпсона на 1100 страницах «О росте и форме» [17], предоставляет нам все возможные и поддающиеся воображению аспекты математики и геометрии в применении к формам жизни, от роста бельгийских детей до роста сельдей, от изгибов рогов, зубов и когтей до параболы, которую описывает прыгающая блоха, от формы капли воды до расположения листьев на стебле. Проекты, диаграммы, контуры и упрощения преобразовывают живые существа в модели с самой строгой симметрией.

В своей превосходной небольшой книге «Natura e geometria» Альдо Монтю признаётся: «Наблюдение фактов ведёт к инстинктивному противодействию геометрическому упрощению и унификации, что не даёт допущения отдельным событиям — но в действительности имеют место порядок в целом и большая свобода изменений в частностях, и это определяет гармонию всех отношений»[18]. Но затем, не делая допущений для отдельных событий, Монтю продолжает ограничивать и заключать свободные формы раковин, цветов и листьев внутри квадратов, кругов, прямоугольников, треугольников, эллипсов и шестиугольников. Ниже геометрических фигур, однако, фотографии показывают хаотические контуры, случайное распределение пятен, наросты бунтарского вида, прожилки беспорядочного размера и расположения, каждые из которых не только характеризуют индивидуальность, но и включают её sine qua non, тот порывистый беспорядок, который уклоняется от поддающихся измерению обобщений, как это делают природные объекты.

Очевидно, что, когда мы имеем дело с внешностью вещей и нашим восприятием их, диаграммы столь же бесполезны, как и слова. Даже после самого лучшего геометрического анализа или словесного описания образы, которые мы стремимся вызвать к жизни, остаются туманными и нестабильными, склонными к тому, чтобы быть искажёнными малейшим прикосновением интерпретации.

Будучи знакомым с этими трудностями, Маремш поддержал его наблюдения образными примерами теоретических, но реальных ситуаций, из которых посредством прямого сравнения естественных и рукотворных объектов, с величайшей ясностью проявляется смысл органичности.

Признаваясь, что «невозможно научить кого-либо понимать органичность, но, если нам повезёт, мы понимаем её так же естественно, как ходим», венгерский философ привлекает нас непосредственно к пониманию отдельных случаев, в которых ставятся лицом к лицу различные уровни и степени органичности. От изучения примеров, часть которых приводится здесь, концепция органичности приобретает основательность, свободная от ограничивающих крайностей и неверного толкования словесных объяснений.

Взяв теорию Уоддингтона в качестве своей отправной точки, Маремш представляет себя на пляже, глядящим на гальку. Хотя действие воды притупило острые кончики и стёрло какие-то острые грани, формы остаются несомненно органическими и не поддающимися ни малейшему геометрическому определению (рис. 7a). Даже в кучке исключительно правильной гальки, совершенный сферический объект немедленно бросается в глаза как искусственная вещь. Любой ребёнок признал бы бильярдный шар как бильярдный шар, даже если он обработан действием солнца и волн, соли и стачивающего песка (рис. 7b). Так же для нас не будет составлять никакой трудности распознавание гальки среди группы бильярдных шаров (рис. 7c). Но Маремш замечает, что, если бы один из шаров был раздроблен надвое, мы узнали бы его как бильярдный шар только «по ассоциации». Среди гальки этот расколотый шар было бы трудно различить как искусственный объект из-за агрессивной «органичности» излома. «Продолжительное изнашивание, — замечает Маремш, — придаёт человеческим изделиям некоторую степень органичности».

(a)

(b)

(c)

Рис. 7 Из книги «Восприятие и природа» Кормоша Маремша

Рис. 8 Из книги «Восприятие и природа» Кормоша Маремша

[15] Адольф Портманн использует термин «самопредставление» (в книге Le forme viventi, Adelphi, Milan, 1969) чтобы обозначить общую сумму внешних характеристик живых организмов и их «обнаруживаемость». Он объясняет: «Оно состоит не только из оптических, акустических и обонятельных характеристик индивидуума в состоянии покоя, но также и из всех тех проявлений самого себя во времени и пространстве, которые превышают функции сохранения, выбора и немедленной полезности».

[16] Wolfgang Keller, Erscheinungflehre (Institut fur Geometrische Forschungen, Dusseldorf, 1970).

[17] D’Arcy Wentworth Thompson, On Growth and Form (The Syndics of the Cambridge University Press, 1917)

[18] Aldo Montu, Natura e geometries (Melocchi Editore, Milan, 1970).