1968 год, май. Бастующие рабочие занимают заводы
Все члены правительства встречают его и сообщают о тревожных новостях. Генерал взбешен и обрушивается на них с потоком упреков и сарказмов: «Стоит де Голлю удалиться и все рушится!» — гневно бросает он. Но разве все начинало рушиться не в его присутствии? Затем, уже в Елисейском дворце, генерал решительно заявляет: «Надо остановить все это. Или они, или мы… Да — реформам, нет — бардаку!»
Совет министров под председательством де Голля долго решает, какие же шаги предпринять. Генерал бледен, он выглядит очень усталым и постаревшим, плечи опущены, и иногда становится заметно, как трясется его голова. Министры пространно высказывают свои взгляды на сложившуюся обстановку. Де Голль предлагает новый референдум, о котором он намерен сообщить стране в выступлении по радио и телевидению 24 мая. Некоторые министры предлагают провести лучше досрочные парламентские выборы. Президент колеблется, но все же выбирает излюбленное средство — референдум.
24 мая де Голль появился на экранах телевизоров и произнес шестиминутную речь, пожалуй, самую бесцветную, вялую, бессодержательную из всех его многочисленных речей. Она совершенно не соответствовала масштабам событий.
Он признал, что «стране угрожает паралич», и сказал, что надо предотвратить опасность ее «вовлечения в результате гражданской войны в самые отвратительные и самые разорительные авантюры». Каким образом? Путем положительного голосования на референдуме за предоставление «государству, и прежде всего его главе, полномочий для того, чтобы обеспечить обновление». О характере этого обновления судить трудно, ибо генерал ограничился самыми общими формулами. «В случае если вы ответите „нет“, — предупреждал де Голль, — само собой разумеется, что я не буду больше долго выполнять свои функции».
Французы спрашивали: куда же исчез величественный, героический пафос его многих прежних выступлений, его решительность, твердость, уверенность в себе? Он как бы сразу потерял свое красноречие, убежденность, страстность. Нет, это уже не был прежний легендарный человек действия. Разочарование, недоумение, возмущение — такова реакция на речь де Голля. «Это Ватерлоо!» — говорили многие. Когда накануне своего выступления де Голль советовался с министрами, генерал Бийот говорил, что общественность ждет от его речи появления «великого де Голля». Речь должна убедить, что «мы разрушим все Бастилии консерватизма». Ничего подобного не случилось. Напротив, все газеты, кроме голлистской «Насьон», расценили речь де Голля как признание поражения, как проявление беспомощности. «Ничего нового» — такой лейтмотив всех откликов. В передовой статье газеты «Юманите» говорилось: «На этот раз чары разрушены и притом окончательно. Человек провидения трепещет на своем пьедестале. Десять лет пребывания у власти его изменили. Теперь это всего лишь обреченный политический деятель, который маневрирует, чтобы добиться отсрочки… Глава государства дал понять, что если результаты референдума будут неблагоприятными для него, то он откажется от государственной деятельности. Браво! Но к чему ждать? Нынешнее правительство ничего не представляет. Не нужно больше ждать. Нужно уйти. Так уходите, г-н генерал, пока еще не поздно!» Впрочем, сам генерал чувствует себя в какой-то прострации. Он сознает, что его выступление не оказало никакого влияния на события, которые развиваются в прежнем, опасном направлении. В тот же день в Париже происходит новая грандиозная демонстрация и сотни тысяч людей идут с криками: «Народное правительство!», «Де Голля в отставку!» А ночью в Латинском квартале опять рвутся газовые гранаты, и снова сотни раненых и арестованных. Волнения вспыхивают непрерывно и в провинции.
Никогда в жизни де Голль еще не испытывал такого отчаяния от сознания своего бессилия. Все его прежние неудачи, все кризисы и испытания не повергали его в такое замешательство. Жан-Раймон Турну в книге «Май генерала», описывая детали событий тех дней, заключает: «Чувство горечи достигло у него крайней степени. Вся его особая французская гордость стремилась помешать тому, чтобы нация вновь стала „больным человеком“ Европы. И вот одним движением несколько бешеных из Нантерра сумели сделать то, в чем потерпели поражение специалисты психологической войны в 1958 году, создатели баррикад в 1960, бунтовщики 1961 и главари ОАС в 1962 году».
Даже в беседах с иностранными дипломатами, которых ему приходится принимать в эти тягостные для него дни, генерал неожиданно произносит странные, наводящие на размышления фразы: «Будущее не зависит от нас. Оно зависит от бога», «Ничто не может быть легким и простым в Париже…»
Сейчас генерал уверен в этом, как никогда раньше. До своего выступления 24 мая он рассчитывал, что идея референдума окажется выходом из тупика. Ведь всенародное движение, несмотря на его невероятный размах, имело роковую слабость: у него не было единого руководства. Главные оппозиционные силы — Французская коммунистическая партия и Федерация левых демократических сил, несмотря на все усилия коммунистов, так и не приняли ни общей политической программы, ни плана совместных действий. Поэтому никакой определенной альтернативы режиму Пятой республики не существовало. Не случайно 22 мая резолюция недоверия правительству не собрала в парламенте большинства. Раздробленная оппозиция совместно не могла ничего предложить Франции. Де Голль и надеялся, что референдум примут как единственный реальный выход из положения. Однако реакция оказалась столь отрицательной, что референдум сделался предметом насмешек и презрения. «Я ударил мимо цели», — говорил де Голль, отдавая себе отчет, что он сделал ошибочный, ложный ход и теперь оказался в собственной западне.
Потерпел неудачу и другой крупный тактический замысел: попытка вывести из боя главную силу противников режима — рабочий класс. Помпиду и предприниматели в течение 25 часов вели переговоры с представителями профсоюзов. Они пошли на неслыханные уступки, согласившись на серьезное повышение заработной платы и другие льготы. Зарплата самых низкооплачиваемых повышалась на 35 процентов, а в среднем — на 15. Но рабочие хорошо знали по собственному печальному опыту, что любое соглашение с правительством и хозяевами— клочок бумаги, ибо они, как всегда, быстро сведут на нет свои уступки. На собраниях рабочих крупнейших предприятий проект соглашения был с презрением отвергнут, а забастовку решили продолжать. Итак, снова удар мимо цели!
Правда, разброд в левом лагере не только сохранялся, но как будто даже усиливался. 27 мая на стадионе Шарлети состоялся многотысячный митинг, организованный гошистами. Ораторы нападали не столько на де Голля, сколько на компартию и Всеобщую конфедерацию труда. Их объявили «основными антиреволюционными силами порядка во французском обществе», поскольку компартия не поддерживала авантюристические и провокационные призывы студенческих вожаков к восстанию. Она видела, что рост оппозиции режиму еще не означает революционной ситуации. Гошисты истерически призывали рабочих на баррикады. Но компартия трезво учитывала, что в условиях, когда армия не собиралась переходить на сторону народа, когда основная мелкобуржуазная масса французского населения совершенно не склонна была идти на крупные социалистические преобразования, восстание было бы безумием. Последующие события полностью подтвердили правильность линии коммунистов. Но гошистские горлопаны меньше всего думали об интересах рабочего класса. Объективно они играли провокационную роль, которой не замедлил воспользоваться режим Пятой республики. Вдобавок ко всему на раскольническом митинге в Шарлети появился известный лидер левых Мендес-Франс и поддержал антикоммунистическую кампанию мнимых революционеров из Нантерра и Сорбонны.
Но как ни утешителен для де Голля был этот раскол левых, события не давали ему передышки. На другой день, 28 мая, в отеле «Континенталь», где генерал некогда объявлял об уходе от политической деятельности, устроил пресс-конференцию его соперник на президентских выборах 1965 года, лидер федерации левых сил Франсуа Миттеран. Он заявил, что в связи с явной вероятностью ухода де Голля в результате референдума, а возможно и раньше, он предлагает создать временное правительство, которое «состояло бы из десяти членов, выбранных без дискриминации и отжившею „дозирования“, так, как это было сделано в 1944 году в иных условиях, сравнимых, однако, с нынешним фактом исчезновения государства». Таким образом, речь шла об участии в правительстве коммунистов. Возглавить правительство должен Мендес-Франс, а себя Миттеран выдвигал кандидатом на пост президента. Хотя он выступил, не известив предварительно коммунистов, а Мендес-Франс включился в антикоммунистическую кампанию гошистов, коммунисты в целом положительно отнеслись к инициативе Миттерана. Но, в отличие от охваченных «революционными» иллюзиями гошистов, они трезво учитывали обстановку, рассматривая ситуацию не как действительно революционную, хотя и считали власть де Голля в корне подорванной.
Теперь кризис голлистской власти достиг наивысшей остроты. Государство, казалось, распадается и хаос охватывает сами правительственные учреждения. Хотя де Голль отозвался на выступления Миттерана и Мендес-Франса саркастической репликой: «забракованные политиканы», он не мог не помнить, что Миттеран на выборах 1965 года собрал десять с половиной миллионов голосов. В правительстве шептались, что «единственное решение — уход генерала», что он теперь в том же положении, в каком Ренэ Коти находился десять лет назад.
Де Голль, впрочем, и сам заговаривал с министрами о своем уходе: «Французы больше не хотят де Голля», — со вздохом произносил он. Ожидали, что положение прояснится на следующий день, 29 мая, на заседании Совета министров, назначенном на 10 часов утра. Однако за 45 минут до этого из Елисейского дворца Помпиду передали по поручению генерала, что заседание переносится на 15 часов 30 минут 30 мая, а де Голль отправляется в Коломбэ. Озадаченный премьер хочет встретиться с генералом, но тот сам звонит ему и сообщает об отъезде. Многих министров не успели предупредить, и они явились на заседание в Елисейский дворец, только здесь узнав, что президент неожиданно покинул столицу, что он забрал чемоданы с архивами… Общее недоумение и растерянность. Вспоминают о бегстве Людовика XVI в Варенн, об отъезде 18 марта 1871 года Тьера в Версаль… Уныние воцаряется среди депутатов правительственного большинства. «Увы, мы абсолютно уверены, что он уйдет», — говорит один из старых голлистов и добавляет: «Какая досада, что генерал не ушел в отставку в 1965 году! Ведь сегодня в третий раз признательная нация упросила бы отшельника вернуться…»
В 14 часов 30 минут премьер-министр принимает группу депутатов правительственного большинства. Он пересказывает слова генерала, услышанные им утром по телефону: «Я совершенно измучен, я не спал уже шесть ночей. Мне надо 24 часа спокойствия и отдыха, чтобы принять решение. Я отправляюсь в Коломбэ спать!» Затем премьер-министр говорит: «Теперь надо ждать решения генерала. Но в том душевном состоянии, в котором я видел его в последние дни, не исключен его уход». Между тем события не ждут. Именно в эти минуты в Париже по призыву ВКТ начинается новая демонстрация трудящихся. Около миллиона человек идут под лозунгами создания народного правительства демократического союза с участием коммунистов. В отличие от анархических воплей гошистов, это было реалистическое требование перед лицом полного краха режима. Оно выдвигалось в демократических рамках республиканской законности и не связывалось ни с какими замыслами насильственной революции. Более того, массовые организации трудящихся осуждали анархистские провокации гошистов так же, как и продиктованные страхом действия властей, уже готовых в панике развязать гражданскую войну. В столице были сосредоточены полицейские силы 65 департаментов (из 90). Привели в готовность многие воинские части, в том числе парашютные и танковые. Кроме того, лидеры голлистов лихорадочно и поспешно готовили демонстрацию в поддержку де Голля, намеченную на 30 мая.
Де Голль в мае 1968 года
В самый разгар всей этой суматохи поступает ошеломляющая новость: де Голль исчез! Вертолет, на котором он вылетел в Коломбэ, не прибыл туда вовремя!
«Генерал сошел с ума, — восклицает один из министров. — Мы попали в историческую драму». Все брошено на поиски пропавшего президента. Наконец, в 16 часов 29 мая военный министр сообщает Помпиду, что органы противовоздушной обороны напали на след генерала: его вертолет улетел в Западную Германию! Звонят в штаб французских оккупационных войск в Баден-Бадене генералу Массю. Он сообщает, что де Голль у него и все в порядке. В «Отель Матиньон» вздох облегчения. «Я пережил два часа ужасной тревоги», — говорил Жорж Помпиду. В G часов вечера де Голль позвонил ему уже из Коломбэ и сообщил, что завтра, 30 мая, он вернется в Париж и проведет намеченное заседание Совета министров.
Что же произошло? Чем объясняются эти странные поступки генерала, оставившего столицу в самые критические дни майских событий?
Конечно, «Коннетабль» растерялся и испытывал острый моральный кризис. События ошеломили и захлестнули его. Позднее, в декабре 1969 года, в беседе с Андрэ Мальро он скажет: «В мае 1968 года все от меня ускользало. Я не мог больше рассчитывать на свое собственное правительство». Он действительно нуждался физически и морально в какой-то разрядке. Вспомним, какое потрясение он испытал в 1940 году в связи с. неудачей экспедиции в Дакар. А ведь тогда он был еще сравнительно молод. 28 лет не прошли для него бесследно, и де Голль состарился. А старость, как он сам говорил, это крушение. Если переводить буквально его выражение, «это кораблекрушение».
Когда он внезапно покинул Париж, у него не было никакого определенного плана действий. Многое свидетельствовало об импровизации, неожиданности поступков в ходе всей этой самой необычайной эскапады генерала. Он полетел в Баден-Баден не один, он забрал семью, туда был специально вызван его сын Филипп де Голль. Он взял с собой важнейшие бумаги и вещи. Когда же он вернулся из-за Рейна, то в Коломбэ с аэродрома он приехал в случайной полицейской машине. Следовательно, генерал действительно думал об уходе. Вообще в его характере всегда проявлялась органическая двусмысленность слов и действий. Он в принципе не считал нужным обязательно придерживаться заранее установленного плана. Вспомним его военную «доктрину обстоятельств», его глубокую склонность к Бергсону, его стремление поступать под влиянием интуиции, чутья, эмоций. Тем более в таких запутанных, неожиданных обстоятельствах. К тому же он всегда считал целесообразным вносить в свои действия элемент таинственности и загадочности. Все это сказалось, конечно, на поведении генерала в данном случае с особой силой.
В бесчисленных попытках анализа поведения генерала, которое считают одной из интересных загадок французской истории, уже предпринятых во Франции, содержится, конечно, множество гипотез относительно намерений де Голля. Пишут о его стремлении вызвать психологический шок даже среди собственных сторонников, начинавших колебаться, не говоря уже о всей буржуазии, которую генерал хотел оставить на момент перед пустотой. Свидание с Массю трактуется как стремление проверить надежность армии, припугнуть репутацией этого генерала, за которым уже когда-то маячила тень гражданской войны. Внезапный отъезд де Голля из Парижа связывают с демонстрацией трудящихся, намеченной на 29 мая. Трудно сказать, действительно ли де Голль опасался, что демонстранты под влиянием гошистов пойдут штурмовать Елисейский дворец. Во всяком случае, его внезапный отъезд служил намеком на такую возможность. Ведь в истории Франции уже случалось, что ее правители покидали столицу при наступлении революции, чтобы затем отвоевать ее, действуя извне. Словом, надо было толкнуть Францию «порядка» с помощью страха к сплочению вокруг де Голля. К этому в конце концов и свелась тактика генерала.
30 мая в 14 часов 30 минут генерал вернулся в Елисейский дворец. Он предстал перед своими министрами твердым и решительным, по мнению многих, как бы помолодевшим. «Я принял решение. Я остаюсь», — заявил он на заседании, где обсуждался план дальнейших действий. Объявленный 24 мая де Голлем референдум решено отложить, а вместо него провести досрочные выборы в парламент. Ведь поражение на референдуме привело бы к уходу генерала, а поражение на выборах не помешало бы ему продолжать борьбу и дальше. Тем более что теперь он решил не допустить поражения.
В 16 часов 30 минут французы слышат выступление де Голля по радио. На этот раз его не видят одновременно на экранах телевизоров. Нет времени, чтобы выучить текст в 60 строчек, а он не хочет, особенно сегодня, демонстрировать свою слабеющую память, читая по бумажке. В отличие от неудачного выступления 24 мая, его голос звучит гораздо тверже. Генерал начинает серьезный, решающий бой. Он говорит: «Будучи носителем национальной и республиканской законности, я изучал в течение 24 часов все без исключения возможности, которые позволили бы мне поддержать ее. И я принял свое решение. При нынешних обстоятельствах я не покину своего поста. Я получил свой мандат от народа и я его выполню… Я распускаю сегодня Национальное собрание».
И далее следует безапелляционное объявление войны Французской компартии, «которая является тоталитарной организацией, даже если у нее уже имеются соперники». Он угрожает прибегнуть «к иным средствам», чем выборы. Он требует всюду организовать «гражданские действия», то есть создавать отряды по борьбе с левыми. Он провозглашает префектов «комиссарами Республики», наделенными всеми полномочиями в борьбе против «подрывной деятельности». Против кого и чего? Вот как он говорит о противнике: «Франции угрожает диктатура. Ее хотят заставить подчиниться власти, которая была бы введена в обстановке национального отчаяния, власти, которая, разумеется, была бы прежде всего властью победителя, то есть тоталитарного коммунизма».
Итак, генерал де Голль вновь обрел способность к энергичному действию. Однако при этом он унизился до самой пошлой демагогии. Орган компартии газета «Юманите» констатировала: «Глава государства хитрит и лжет. Он лжет, когда обвиняет Коммунистическую партию в подготовке подрывной деятельности». Конечно, Пятая республика оказалась под угрозой. Эта действительно тоталитарная система личной власти могла быть заменена восстановленной и обновленной демократией. Но де Голль беззастенчиво поставил все с ног на голову. Как обычно, он не усматривал в этом ничего аморального. Его склонность к военному образу мышления, всегда допускавшему ложные маневры, — обман противника на войне, оправдывала использование их и в политике.
Через час после передачи по радио речи генерала он вышел на балкон Елисейского дворца. Де Голль молча прислушивался к шуму массовой демонстрации, организованной голлистами под лозунгами: «Да здравствует де Голль!», «Франция, на работу!» Стоявший рядом адъютант проговорил: «Мой генерал, какой это успех для вас!» Де Голль ответил: «Если бы речь шла только обо мне…»
В самом деле, достаточно было взглянуть на участников голлистской демонстрации, чтобы понять социальный смысл происходящего. Здесь преобладали люди среднего и пожилого возраста, респектабельные, хорошо одетые. Рабочих не было. Выделялись бывшие парашютисты, отставные военные, чиновники. «Кортеж петэновцев», — заметил один наблюдатель. На Елисейские поля вышла буржуазная Франция, жаждавшая порядка и твердой власти. «Успех» де Голля на этот раз не имел ничего общего с теми моментами его жизни, когда он олицетворял национальные интересы Франции. Теперь он объединяет крайнюю реакцию, в новых условиях воплощавшую дух Виши. Это не был де Голль «18 июня 1940 года», это был де Голль времен фарса РПФ. Сразу восстанавливается союз между ним и «ультра». Не случайно вскоре последует амнистия Салана и других деятелей ОАС, во Францию вернется Бидо, затем Сустель. Словно чувствуя личное крушение, опасность потери героического ореола общенационального вождя, генерал пытается преодолеть свой социальный консерватизм, прикрыть свои действия облагороженным обликом каких-то новых прогрессивных замыслов.