Но это оказалось только началом. За пять дней генерал пересек Западную Германию с севера на юг и побывал в Гамбурге, Кёльне, Мюнхене, Штутгарте, в городах Рурской области. Повсюду он выступал перед огромными толпами с речами на немецком языке. Больше всего де Голль говорил о дружбе между французами и немцами, называя ее «одним из самых крупных явлений современной эпохи». Он явно льстил своим слушателям, повторяя, что они «великий народ». Генерал де Голль настойчиво давал понять, что дружба с Францией имеет для немцев особое, исключительное значение. В Кёльне, выступая перед 500-тысячной толпой, размахивавшей французскими флагами, он хлопал Аденауэра по плечу, говоря о том, какой он хороший немец. В своей обширной родословной де Голль разыскал даже одного отдаленного предка-немца, некоего Кольба, и настойчиво подчеркивал свое кровное родство с немецким народом. Чтобы понравиться слушателям, он говорил такое, что поражало многих. В военной школе в Гамбурге де Голль, бывший руководитель «Свободной Франции», заявил, что встреча с офицерами бундесвера доставляет ему «честь и радость», что немцы и французы всегда совершали великие дела только с участием военных. В стране, где так сильны милитаристские традиции, это не могло не понравиться, хотя многие, особенно за границей, были весьма шокированы.
Исключительно торжественная обстановка выступлений генерала, его необычная для немцев манера речи, его низкий звучный, словно вибрирующий голос, величественные жесты — все это производило огромное впечатление на немецкую толпу. Английская журналистка Нора Белова писала, что, наблюдая поведение толпы в Мюнхене, корреспонденты говорили: «Таких взрывов энтузиазма мы не видели с времен Гитлера». Журнал «Дер Шпигель», отличавшийся антифранцузским и антиголлистским тоном, писал: «Де Голль прибыл в Германию президентом французов. Он возвращается императором Европы».
Это был странный, но эффектный спектакль. И самое поразительное, что это учитывал прежде всего сам исполнитель главной роли. Во время одной из восторженных встреч он тихо сказал сопровождавшему его сотруднику: «Энтузиазм и ненависть? Ерунда… Смотрите, как все это случайно и относительно». Одному из своих близких он потом признавался: «Я говорил немцам: вы великий народ. Но это неправда. Если бы немцы были великим народом, они не встречали бы меня таким образом».
Если вспомнить о советах, которые некогда давал де Голль человеку действия в книге «На острие шпаги», то смысл этого фарса становится яснее… Для чего же он понадобился? Вскоре после поездки боннское правительство получило проект документа, оформляющего союз Франции и ФРГ. Зарейнские гастроли были подготовкой нового дипломатического демарша де Голля. 22 января 1963 года в зале Мюрата Елисейского дворца состоялась, по выражению одного журналиста, «самая большая свадьба Европы». Был подписан договор о франко-западногерманском сотрудничестве. При этом канцлер Аденауэр получил еще один генеральский поцелуй.
Текст Елисейского договора носил сугубо технический характер. В нем лишь перечислялись формы сотрудничества, например периодичность встреч руководителей двух стран. Но ничего не говорилось о политических принципах и намерениях сторон. Любопытный симптом. Де Голль как-то сказал, что вообще «договоры имеют сезонный характер». В данном случае это оказалось именно так, ибо договор не дожил и до лета. В мае 1963 года при ратификации договора педантичные немцы вопреки всем правилам международного права добавили к тексту политическую преамбулу, в которой указали, что основой политики ФРГ является тесный союз с США, военная интеграция в НАТО, «наднациональная Европа», участие Англии в «общем рынке», то есть то, что отвергал де Голль.
2 июля 1963 года на обеде в Елисейском дворце де Голль сказал в беседе с группой депутатов: «Видите ли, договоры подобны девушкам и розам; и те и другие вянут. Если франко-германский договор не будет выполнен, то это не первый случай в истории».
После заключения договора отношения Франции и ФРГ быстро и резко ухудшаются. Это совпало с уходом в отставку 87-летнего Аденауэра и заменой его Эрхардом. Он был совершенно глух к величественным историческим реминисценциям де Голля о совместных судьбах галлов и германцев. Его больше волновали проблемы конкретные, вроде улучшения внешнеторгового баланса. Он, например, не мог простить де Голлю категорический отказ рассматривать вопрос об атомном вооружении ФРГ. По мере все большей внешнеполитической самостоятельности де Голля росли противоречия между Бонном и Парижем. ФРГ выступает как «атлантическая» страна, Франция — сугубо «европейская».
В 1963 году это обнаружилось с небывалой ясностью. Все началось с того, что Англия стала настойчиво добиваться приема в «общий рынок». Де Голль, конечно, не мог не думать о бывшем партнере Франции по «сердечному согласию». Почему бы в самом деле не заручиться поддержкой Лондона в борьбе за независимость от Вашингтона? Не без сожаления де Голль отбрасывал такую возможность. Он видел, что система «особых отношений» США и Англии сделала бывшую «владычицу морей» послушным орудием Вашингтона. Он хорошо помнил все, что пришлось ему испытать в годы войны, когда Черчилль неизменно выбирал в критических случаях «морские просторы», то есть становился на сторону США.
Неужели в конфликте с Вашингтоном генерал руководствовался только своими симпатиями и антипатиями, эмоциями, болезненным сознанием национального унижения? Конечно, в политике де Голль всегда выражал свои личные стремления. Однако проявления «тяжелого характера» генерала совпадали с объективными тенденциями мирового развития, с изменениями положения США и Западной Европы, которые он с поразительным чутьем улавливал и сознательно формулировал в духе своих широких исторических взглядов.
Как раз к началу 1963 года, когда генерал, освободив Францию от бремени алжирской войны, с открытым забралом вступил в схватку с англосаксонскими державами, обнаружились признаки крушения, казалось бы, непоколебимого влияния Вашингтона в западном мире. Подавляющее экономическое преобладание Соединенных Штатов уходило в прошлое. Западноевропейские страны, обгоняя их в темпах промышленного производства, становились на ноги. Результатом, например, оказалось резкое (почти в два раза) сокращение некогда огромных золотых запасов США и рост этих запасов в подвалах западноевропейских банков. Монополии Западной Европы успешно конкурируют с заокеанскими партнерами. И в политике страны Западной Европы начали проявлять необычную пассивность и отсутствие энтузиазма в выполнении приказов Вашингтона, хотя, конечно, еще никто не смел говорить с ним, как де Голль.
Президент Кеннеди с присущей ему энергией и инициативой стремится удержать американскую гегемонию. Атлантическое экономическое сообщество путем снятия таможенных барьеров для американских товаров должно укрепить конкурентные позиции США в Западной Европе. Чтобы открыть путь к созданию этого сообщества, Англия заявляет о готовности вступить в «общий рынок». В Атлантическом блоке зависимость западноевропейских стран от США призван укрепить план «многосторонних ядерных сил» в составе флота из 25 кораблей разных стран со смешанным командованием, для которого американцы готовы дать ракеты «Поларис».
Это было наступление по всему фронту.
Однако оно быстро захлебнулось, ибо генерал де Голль нанес превентивные удары и отбросил новую атаку на независимость Западной Европы. Неужели одинокий «Коннетабль», которого не поддерживал активно никто из западноевропейских партнеров, сумел в одиночку это сделать? Случилось именно так, хотя генерал, олицетворяя Францию, опирался сознательно или инстинктивно на объективные изменения экономической, политической и стратегической роли всей Западной Европы. В одной из деклараций премьер-министра Жоржа Помпиду содержалась знаменательная формула о том, что «Франция в силу ее географии и истории предназначена играть роль Европы». По этому поводу известный французский специалист по внешней политике Альфред Гроссер писал: «Наиболее важный аспект европейской политики генерала де Голля состоит в том, что он проводит европейскую политику, ожидая, когда другие страны поймут, в чем она состоит». «Другие» не поддерживали его, и он, убежденно защищая их же интересы, действовал вопреки им. Вот как это происходило.
15-16 декабря 1962 года генерал де Голль принимал в Рамбуйе британского премьер-министра. Это был единственный момент, когда у генерала появилась надежда, что, возможно, удастся создать общий фронт Франции и Англии против американской гегемонии. В самом деле, США только что объявили о прекращении производства ракеты «Скайболт», с помощью которой англичане надеялись иметь свои ядерные силы; у них не хватало средств доставки атомных бомб. За полгода до этого Франция взорвала свою первую атомную бомбу, на что де Голль откликнулся страстным возгласом: «Ура, за Францию!» Еще в 1960 году он выдвинул план создания французской «ударной силы», призванной обеспечить военную независимость Франции. При ограниченных французских ресурсах осуществление этого плана было крайне трудной, почти непосильной задачей. Но если бы Англия и Франция объединили свои усилия, дело приобрело бы совсем другой оборот. И тогда Западная Европа не нуждалась бы в пресловутой американской «защите». Де Голль говорил: «Во время переговоров в Рамбуйе я предложил Макмиллану совместно производить ракету, которая могла бы стать базой франко-британской ядерной силы и зародышем европейской силы».
Де Голль ожидал, что Макмиллан именно сейчас должен был бы пойти на это в интересах независимости своей страны и Западной Европы. Британский премьер как будто с пониманием отнесся к идее де Голля, но не давал окончательного ответа, ссылаясь на то, что 18 декабря ему предстоит встретиться на Багамских островах с президентом Кеннеди. Он просил де Голля лишь об одном: допустить Англию в «общий рынок». Генерал ответил, что это возможно только при условии согласия Англии с идеей «независимой европейской Европы». Подобно Франции, Англии следовало бы перейти к независимой внешней политике. «Однако, — говорил де Голль Макмиллану, — учитывая особые отношения, привязывающие вас к Америке, позволительно спросить, вступите ли вы в такую Европу и если вступите, то не для того ли, чтобы эта Европа интегрировалась и растворилась в некоем атлантизме».
Макмиллан в ответ говорил нечто туманное и уклончивое, настаивая лишь на допуске Англии в состав европейской «шестерки» без всяких гарантий с ее стороны. Существует несколько версий хода этих переговоров. По некоторым источникам, дело дошло до того, что Макмиллан, отчаявшись получить согласие генерала, заплакал… Де Голль с убийственным сарказмом по этому поводу цитировал слова из известной песни Эдит Пиаф: «Не плачьте, милорд!»
Из Франции Макмиллан полетел на Багамские острова, где Кеннеди предложил ему ракету «Поларис» при условии участия в «многосторонних ядерных силах», вызывавших у де Голля такое же отвращение, как некогда план «европейской армии». Макмиллан принял все предложения американского президента и вместе с ним направил де Голлю приглашение присоединиться к англо-американскому соглашению. Узнав о капитуляции Англии, де Голль возмутился: «Макмиллан пересек Атлантический океан, чтобы броситься в объятия Кеннеди, которому он продал европейское первородство за чечевичную похлебку Поларисов!»
«Предательство» Макмиллана — повод для перехода к новому этапу внешней политики. Конец алжирской войны, успех референдума укрепили почву под ногами генерала. В своем окружении он говорил, что теперь будет действовать совершенно свободно и проводить «настоящую» политику. 14 января 1963 года — день рождения этой политики. На очередной, восьмой по счету, пресс-конференции де Голль хладнокровно бросает сразу две «бомбы», оглушившие его западных союзников.
Шестнадцать месяцев идут переговоры о вступлении Англии в «общий рынок». Пять из шести его участников в принципе уже согласны на это. Но де Голль объявляет, что Англия не будет членом «общего рынка», ибо это привело бы «к появлению колоссального атлантического сообщества, находящегося в зависимости и подчинении американцев». Вторая «бомба» касается «многосторонних ядерных сил». США приступили уже к их практической организации. Де Голль решительно отвергает этот план и заявляет, что Франция будет самостоятельно создавать независимые атомные ударные силы.
Буря негодования со всех сторон. Все партии внутри страны критикуют «заносчивость» де Голля. Все союзники по НАТО официально против, хотя некоторые в душе испытывают злорадное удовлетворение. Американская пресса обрушивается на де Голля с яростной критикой, обвиняя его во всем, вплоть до «старческого слабоумия».
Повсюду звучит зловещее слово «изоляция». Нашли чем смутить человека, давно убежденного в том, что одиночество — синоним величия! Да и когда в жизни он был не в изоляции? Такое положение для него совершенно естественно и отвечает сущности его характера. К тому же «изоляция» — это в основном плод перепуганного воображения «атлантических» политиков и журналистов. Разве «ударная сила» не сулит несметных барышей крупнейшим французским трестам? Например, Марсель Дассо, владелец авиационных заводов и нескольких газет, не случайно является пламенным голлистом. Многие из тех, кто связан с сельским хозяйством, с удовлетворением наблюдают, как генерал навязывает партнерам по «общему рынку» благоприятные для сбыта французских продуктов условия. Они сопротивляются, особенно Западная Германия. Но де Голль предъявляет ультиматум: либо условия будут приняты, либо «общий рынок» перестанет существовать. Несколько лет идет эта борьба, в которой генерал проявляет исключительное упорство. Французам явно импонирует независимое поведение де Голля, хотя создание «ударной силы» и опустошает их карманы. Антиамериканизм соответствует традиционной для французов американофобии, их презрению к примитивной, хотя и богатой, цивилизации «амерлоков». Кстати, сам генерал в частных разговорах постоянно использует это жаргонное словечко, выражающее презрение к американцам. Независимый тон де Голля льстит чувству неистребимого франкоцентризма, таящемуся в сердцах многих французов.
В «Мемуарах надежды» де Голль пишет по поводу враждебной реакции на его политику независимости: «Но я не испытывал недостатка и в поддержке. Я чувствовал поддержку нашего народа, который, не страдая заносчивостью, требует, однако, чтобы Франция оставалась Францией… Я чувствовал, как навстречу мне открываются сердца людей».
Летом 1963 года де Голль выводит из-под командования НАТО атлантический французский флот. Под американским командованием остаются всего две французские дивизии вместо обусловленных некогда 14 и несколько авиационных соединений. Де Голль не упускает ни одного случая, чтобы критиковать политику США. По мере расширения их интервенции во Вьетнаме он все более резко критикует их за это, а в мае 1965 года отзывает французских представителей из СЕАТО, что означает фактически выход Франции из агрессивного блока в Юго-Восточной Азии. Он резко осуждает американское вмешательство в Доминиканской Республике. Он предпринимает крупные внешнеполитические акции, даже не предупредив Вашингтон. Так, в 1964 году де Голль объявляет об официальном признании Францией КНР. Когда в мае 1964 года начинается «раунд Кеннеди», то есть попытка снизить таможенные пошлины для американских товаров в Западной Европе, Франция выступает решительным противником этой затеи. По дипломатическим каналам, через высокопоставленных эмиссаров, в секретных письмах де Голлю предлагают уступки, угрожают, уговаривают. Он остается непреклонным. Но при этом президент неизменно подчеркивает чувства дружбы к американскому народу. 22 ноября 1963 года, в день своего рождения, де Голль узнает об убийстве Кеннеди. Он немедленно приказывает подготовить самолет для полета на похороны. ФБР и французская служба безопасности предупреждают, что в Америке беглые члены ОАС готовят на него покушение. Ему предлагают следовать в траурном кортеже внутри автомобиля. Но генерал де Голль в военной форме идет за гробом в самом центре первого ряда толпы президентов, королей, министров. Он делает заявление: «Президент Кеннеди пал как солдат под огнем, выполняя свой долг на службе стране. От имени французского народа, постоянного друга американского народа, я отдаю должное его великому примеру и великой памяти о нем».
После траурной церемонии вдова покойного просит де Голля посетить ее в Белом доме. Беседа длится 15 минут. Жаклин Кеннеди берет один цветок из букета, поставленного в вазу перед самым полетом президента в Техас, и протягивает генералу.
В тот же вечер состоялась и встреча с Линдоном Джонсоном. Этот техасец еще в 1960 году познакомился с де Голлем и беседовал с ним. Он говорил тогда: «Мне рисовали де Голля холодным и чопорным человеком. Это не так. Он показался мне чрезвычайно сердечным, несколько напоминавшим барина в духе наших старых южан». С широкой улыбкой Джонсон добавил: «В тоже время я обнаружил у нас что-то общее — рост, например. У нас обоих метр девяносто два и, видимо, одинаковый взгляд на многие вещи…»
Во время беседы Джонсону пришлось убедиться, что одинакового роста мало, чтобы иметь с де Голлем общие взгляды. Происходит диалог глухих. В последующие месяцы генерал считал себя слишком занятым, чтобы согласиться на поездку в США для встречи с американским президентом, хотя нашел время для поездки в Мексику и посещения полдюжины стран Латинской Америки. Повсюду он размахивает знаменем независимости, встречая одобрение всех недовольных американским засильем.
Продолжается борьба вокруг плана «многосторонних ядерных сил». На переговорах по этому вопросу кресло Франции остается пустым. Выясняется, что ядерные силы НАТО — это, по существу, американо-западногерманские силы. Об этом прямо заявил 5 ноября 1964 года премьер-министр Франции Жорж Помпиду. Он называл их «разрушительными для Европы» и «провокационными». Можно спросить, заявил он, «не направлены ли они в конечном счете в той или иной мере против Франции?»
Генерал де Голль форсирует создание независимой французской «ударной силы». Осенью 1963 года, облачившись в огромный до самых пят белый халат атомщика, он лично осматривает ядерные заводы в Пьерлате. В конце этого года французские вооруженные силы получили 50-килотонные атомные бомбы, а с января 1964 года началось производство самолетов «Мираж-IV», предназначенных для доставки этих бомб к цели. «Ударные силы» для него — дипломатическое оружие. Но «ударная сила» тяжелым бременем лежит на французской экономике. Чтобы довести до конца создание атомного оружия, проводятся все новые испытания (до 1966 года взорвано 9 бомб, де Голль лично присутствует при одном из взрывов). Отсюда зияющие противоречия внешней политики де Голля. Он отказывается присоединиться к Московскому договору о прекращении ядерных испытаний в трех сферах и продолжает заражать атмосферу радиацией, вызывая возмущение мировой общественности.
Это издержки «политики величия», которых накопилось уже немало. Де Голль упорно проводит ее, игнорируя обвинение Джонсона в «узком национализме». Действительно, узость взглядов — последнее, в чем можно подозревать генерала. На пресс-конференции 4 февраля 1965 года де Голль взрывает новую «бомбу». Он требует отказаться от использования доллара в международных расчетах и перейти к единому золотому стандарту. В самом деле, порядок, установившийся в те прошедшие времена, когда почти все золото было в Америке, устарел. Теперь в Европе желтого металла больше, чем в «Форт Нокс». Франция уже обратила часть своих долларовых запасов в золото. Если и другие страны Европы последуют этому примеру, Соединенным Штатам грозит банкротство. Американцы способны обменять на золото только небольшую часть зеленых бумажек, которые они распространяли по всему миру, перекладывая свои экономические трудности на плечи других. Инициатива де Голля смертельно опасна для США. Удар нанесен в самое больное место.
9 сентября 1965 года — новая пресс-конференция де Голля. Приближается введение в действие статей договора об «общем рынке», предусматривающих принцип наднациональности. Де Голль вновь отвергает его и заявляет, что ничто не может заставить Францию подчиняться воле других. Но «гвоздь» этой пресс-конференции — вопрос об Атлантическом союзе. «Мы будем оставаться, — говорит президент, — союзниками наших союзников; но по истечении срока действия обязательств, которые мы взяли на себя, то есть не позже 1969 года, прекратится наше подчиненное положение, называемое интеграцией, которая предусмотрена Организацией Североатлантического договора и которая передает нашу судьбу в чужие руки… Мы добьемся того, чтобы эта организация не лишала нас нашей свободы действий».